Стояли прекрасные, ясные, жаркие дни; наливалася рожь; глубенело синейшее небо; мне помнится, -- мы говорили в вагоне, чтобы не слышать конфуза, о спиритизме, которому отдавались знакомые {С. А. Соколов, Н. И. Петровская и некоторые другие (Ребиков, Ланг), увлекаемые Брюсовым, предавались усиленно спиритическим экспериментам.} и который считали, естественно, мы профанацией символизма и мистики, вредной и философски несостоятельной; спиритических фактов оспаривать мы не могли {С этими фактами я не раз конкретно соприкасался в жизни, наталкивался на них; и всякий раз -- с отвращением.}.
Незаметно приехали так на Подсолнечную, где вышли и наняли тряскую, неудобную бричку; на ней прокачались мы верст 18 до Шахматова, озираясь на кочки, на лес, на болота, на гати; был лес -- невысокий, но частый... Меня поразило различие пейзажей под Крюковым и под Подсолнечной; один стиль пейзажа до Крюкова: стиль ковровых лугов, очень ровных, пересеченных лесами, всегда белоствольными, с малой неровностью почвы, с обилием деревень; от Поварова до Подсолнечной стиль изменяется: пейзажи становятся резче, красивей и явно дичают; лугов уже меньше; леса отовсюду (теперь их повырубили); больше гатей, оврагов и рытвин; деревни -- беднее; их -- меньше; уже не Московская, а Тверская губерния; Русью Тверской уже веет (Тверская же Русь -- не Московская Русь) -- тою Русью, которая подлинная и о которой А. А. так чудесно сказал:
О Русь моя, жена моя, до боли
Мне ясен долгий путь...29
Здесь, в окрестностях Шахматова, что-то есть от поэзии Блока; и -- даже: быть может, поэзия эта воистину шахматовская, взятая из окрестностей; встали горбины, зубчатые лесом; напружились почвы и врезались зори:
И вдоль вершин зубчатых леса
Засветит брачная заря30.
Обилие хмурых горбин и болот с очень многими окнами, куда можно кануть -- пойдешь прогуляться, и канешь в окошко, -- все это вплотную обстало усадьбу, где вырос А. А.; здесь -- водится нечисть; здесь -- попик болотный на кочке кощунственно молится за "лягушачью лапу, за римского папу "; колдун среди пней полоняет весну; и маячит дымком "Невидимка"; сюда же Она по заре опускается розовым шелком одежд.
Я описываю окрестности Шахматова, потому что в поэзии Блока отчетливо отразились они -- ив "Нечаянной Радости", и в "Стихах о Прекрасной Даме"; мне кажется: знаю я место, где молча стояла "Она", "устремившая руки в зенит": на прицерковном лугу, заливном, около синего прудика, где в июле -- кувшинки, которые мы собирали, перегибаясь над прудиком, с риском упасть в студенистую воду; и кажется, что гора, над которой "Она" оживала, -- вот та:
Ты живешь над высокой горой31.