Да, ныне внимают лишь внешнему слову (иль -- тексту); другие внимают молчанию текста, которое -- в гении; бодрствует первая пара ушей -- спит вторая; обратно; ведь вот: Эккерман нам оставил два тома своих разговоров; и что же? Там -- гения нет; тексты слов -- налицо; но из текстов совсем не встают выражения говорящего Гете; усердию Эккермана, нам давшего текст, -- благодарны; но восстающий из слов, обращенных к нему, Эккерман -- молодой человек, очень, очень удобный подчас собеседник, с которым не церемонятся; "темного смысла" дневных выражений у Гете не слышит он вовсе:
Die Nacht ist tief
Und tiefer, als der Tag gedacht39.
Оттого при записании двух томов не записал он главнейшего, третьего тома, рисующего словесные жесты у Гете; и оттого-то: у Эккермана нет Гете; о, да: Эккерман -- ограниченный молодой человек; в двух томах его текстов кой-где встает Гете; везде -- граммофон: голос Гете; и мы удивляемся Гетеву жесту, вдруг рвущему тексты, -- когда обращается Гете к собаке: "Да, Ларва, я знаю тебя". (Ларва40 -- что за фантазия: разве собака есть Ларва?)
Не молодой человек, Эккерман, -- я отказываюсь приводить тексты Блока; смотрю с удивлением, с отчаянием даже: где, где тексты слов между мной и А. А.? Нет их вовсе, пропали...
И кроме того: если б я записал эти "Тексты", -- немногое было б записано; речи меж мной и А. А. -- вовсе не было; была уютная, теплая, немногословная дружба, гостеприимство и ласка хозяйская: внутренний дом; слышалось в ощущении, что -- принят в доме Блока (совсем, до конца); он готов поделиться душою.
Не духом.
Он в "духе" уже в это время -- один; терпеливо выращивая на своем гордом теле растения всех климатических зон (эдельвейсы и розы) -- гора такова: отделенной туманом вершиной она одиноко белеет в распахнутый ужасом мир мирового пространства; там, -- место рожденья ключей, зеленящих приклоны; А. А. и меня, и А. С. овевал ветерками души, разбивавшей прекрасный ландшафт; в "духе" был одинок он.
Мне помнится, как он посиживал в белой рубахе своей (с лебедями) -- за чаем: и муху рассеянно накрывая стаканом, внимал "болтовне" -- о Москве, о Сереже, о Брюсове, "человеке великом", о Г. А. Рачинском, священнике мельхиседекова чина41, побившего раз С. М. символически, принесенным с собою крестом в знак того, что "крест" жизни его наступает (совершеннолетие); изображал я Рачинского, как он вырывает из столбов синеватого дыма какой-нибудь текст (непременно библейский), или бросается сакраментальными выражениями, ошарашивая собеседника знанием чего угодно на свете.
-- "Первосвященник" -- (столб дыма стреляет из рта)... "Первосвященник, надевши" -- (рука с папиросой взлетает)... "Надевши..." -- (дым!)... "Урим и Туммим..."42