А. А. улыбается (редко смеется); а Л. Д., сев с ногами на кресло, катается смехом.
Однажды А. А. меня взял и повел к деревянному домику, где проживал; показал огородик, окопанный четко глубокой канавой; взяв в руки лопату, сказал:
-- Знаешь ли, Боря, -- я эту канаву копал: тут весною работал... Я каждой весною работаю. Так хорошо...
И казалось: копанье канавы есть важное дело; как знать: направление музы его, может быть, тесно связано с огородной работой; так близок он был в это время душе моей, что мелочи жизни его вырастали в значения полные факты; я чувствовал братом его; и обряд "побратимства" свершался: в бездумных сиденьях за чаем, в прогулках, в неторопливостях пустякового слова меж нами (успеем наговориться!); впоследствии воспоминанием о Шахматове встали невнятные строчки стихов:
Пью закатную печаль --
Красное вино:
Знал -- забыл: забыть не жаль
Все забыл давно.
И -- далее:
Говорю тебе одно, --