-- Все-таки Брюсов не маг: -- математик!
И резолюция на докладе "Поэзия Брюсова" мной приготовлена.
Отношение нас, молодежи, к поэзии Брюсова было двусмысленно: ведь вожаком признавали мы Брюсова, мы почитали слиянье поэта с историком, с техником; был он единственным "мэтром", сознавшим значение поднимаемых в то время проблем; В. Иванов, не живший в России, был только что -- здесь, среди нас: он блеснул, озадачил, очаровал, многим он не понравился; и -- он уехал; его мы не знали; Бальмонт не играл никакой уже роли; З. Гиппиус уходила в "проблемы", отмахивалась от поэзии (помню: А. А. понимал и ценил ее музу); в религиозную философию он мало верил; Ф. К. Сологуб, как поэт, не приковывал взоров (А. А. его очень любил; я любил его больше прозаиком). Брюсов для нас был единственным "мэтром", бойцом за все новое, организатором пропаганды; так: в чине вождя и борца подчинялись ему; очень многое знали о Брюсове мы; но таили и чтили вождя в нем.
Был Брюсов -- "фигурою" (не то, что теперь); самый контур его, как создателя "Urbi et Orbi" -- значительней прочего; "Stephanos"56 утонченней; в нем Брюсов овладевает клавиатурою слова; но если от "Urbi et Orbi" до "Stephanos"-- шаг, от "Vigilia"57 к "Urbi et Orbi" три шага; так "Urbi et Orbi" -- завоевание страны; Брюсов "Stephanos" -- завоеватель провинции, администратор уже завоеванного; после "Stephanos" -- нет уже на облике Брюсова романтической дымки; "Stephanos" -- разочарование; утром и холм из тумана является громкой горою; такою горою казался нам Брюсов; туманы развеялись: "Urbi et Orbi" -- лишь холм, не гора; все подъемы -- кончаются, "Stephanos" и "Все напевы" 58 -- наклонное плоскогорье, переходящее в плоскость равнины.
И в личном общении Брюсов тогдашний -- не Брюсов теперешний; "академический" жест его брали "приемом"; в "приеме", как тигр в камызалегал притаившийся Брюсов, чтобы в прыжке явить подлинный устрашавший нас облик -- сурового мага; мы технику брали как жест притаившейся магии; материализм -- "оккультизмом"; и "техницизм" -- темным праксисом; в "Огненном Ангеле"59 поиски магии сказывались знакомством с историей оккультизма; я знаю, что Брюсов действительно увлекался магизмом; и раньше еще он забрел в спиритизм; он не брезгал сомнительной атмосферою гипнотических опытов; гипнотизировал он, заставляя служить себе, гипнотизировал долго меня, Соловьева и Эллиса; тигром, залегшим в свои камыши (в техницизм), он казался.
Я, только что написавший статью в "Новый Путь" "О теургии" 60 {"Новый Путь" за 1903 год.}, ждал сочетанья поэзии с мистикой; в противовес этой чаемой поэтической линии нашей, по мнениям нашим, формулировалась другая, враждебная линия, соединяющая поэзию с магией; мы к декадентству, естественно, относились двойственно; мы "техницизм" оценили; но думали, что под "техникой" созревает таимая черная магия; думали мы, что впоследствии с этою линией вступим в последний решительный бой; нам казалось, что Брюсов, союзник сегодня, окажется завтра единственным крупным достойным врагом; знали мы, что из линии соловьевской вставал лик Мадонны; из линии брюсовской музы на нас поднималась, жена, восседающая на звере {Этот взгляд я высказал в статье "Апокалипсис в русской поэзии" в 1905 году.}; лик линии Брюсовской есть Аполлоний61, предвестник грядущего Зверя, скрежещущего:
Пред кем таится и скрежещет Великий {Слово "великий" впоследствии заменено словом "суровый". } маг моей земли.
Слово "маг", о конечно же, не в риторическом смысле; и, Брюсов казался "великим"; никто не гадал, что он скоро бежит в "неживые леса":
Я бегу в неживые леса
И не гонится сзади никто62.