В эти дни Брюсов не "бегал" (как из Москвы в Петербург); сам он
гнался; и -- от него "убегали...".
Своим выраженьем "В. Я. -- математик" А. А. хотел выразить: математичность и измеряемость брюсовских строчек -- не "маска" на Брюсове, а сам Брюсов. Он Брюсова приравнял к математикам вот почему: в свою бытность в Москве он расспрашивал нас с Соловьевым о Брюсове (Брюсова часто встречали мы); в лицах представили Брюсова: передали особенный стиль, точный, четкий В. Я.; чего он ни касался, -- все то становилось анатомическим препаратом, разъятым на части; та жуткая точность запомнилась Блоку.
Рассказывали А. А., как однажды с С. М. появились у Брюсова мы (он страдал нагноением в челюсти); он нам сказал:
-- А вы знаете, -- завтра ложусь на операционный стол...
-- Что вы?
-- Да, да: я возлягу предать свое тело и сверлам, и пилам.
А. А. хохотал до упаду, услышавши эти слова: в математичности отношения к своим органам тела, -- весь Брюсов сказался; еще помню я: раз В. Брюсов ко мне забежал, чем-то очень взволнованный; я с отвращением рассказывал о фактах избиения студентов жандармами; Брюсов, изогнутый в кресле, весь выпрямился, как палка, нацелился метко глазами на точку стола, заложил деревянную руку за борт сюртука, замер (только дрожали усмешливо складочки черноусого, кровогубого рта); этот рот разорвался, когда В. Я. дернулся по направлению ко мне черноугольной бородкой, заклокотавши гортанным, всю комнату сотрясающим возгласом:
-- Да, печально, но вспомните, вспомните, что проделывают на войне каждый день? Вы, Борис Николаевич, не знаете? Знайте же: на войне,
-- протыкают, Борис Николаевич, прокалывают; т.е. штык постепенно проводится в человечьи тела: так, сначала прокалывается пальто: потом быстро прокалывается рубашка, потом штык касается тела холодным своим острием; и, накалываясь, прокалываются: кожа, брюшина, кишки; так штык вводится.