-- Нет: там -- надрыв...
Так все русское он в это время считал за надрывное; "русское" было ему неприятно: стиль песни, платочка, частушки, допустишь "платочек " -- дойдешь до "хозяйки ", произведения Достоевского72, а "достоевщину" ненавидел: глухие разгулы и хаосы слышались здесь -- власть наследственных сил, о которых тогда он сказал: они -- давят.
Порою сидения вместе его беспокоили: точно душевною "атмосферою" производили опаснейший опыт, от результата которого может возникнуть и жизненный эликсир, и раздасться чудовищный взрыв; настороженность в А. А. замечал; он разглядывал нас, уподоблявшихся детям над пропастью; чувствуя с нами себя, он себя ощущал еще нянькою, оберегающей детские игры; он был и хозяин; он вел через дни по опасной дороге, скрывая опасности, заставляя нас думать, что эта дорога легка и беспечна; соединясь душою в душевном, он не сливался душевностью с духом; а мы не слияние -- слышали, глухо наталкиваясь на неслияние.
После нашего разговора с А. А. на лугу передал я Петровскому часть разговора; А. С. удивился:
-- Да неужели А. А. -- провалился: сгорел!
И -- отмахнувшись от слов, мы решили бороться с унынием, с "духом печали" в А. А., о котором в "Добротолюбии" сказано; к этим словам на полях приписал он (в эпоху еще революции): "Знаю, все знаю"; мы, помнится, поговорили о Врубеле, о роскошестве красок пылающей шахматовской природы, о словах Э. К. Метнера, говорившего в Нижнем со мной об опасности разрыванья пределов искусства, о духе "радений" в поэзии Блока.
От чаю до завтрака мы прохлаждались в беседах, переходивших в беседы за завтраком, более внешние от присутствия за столом сыновей А. С. (тетки А. А.) -- правоведов; потом мы сидели -- втроем, вчетвером; наконец, расходились; Петровский и я поднимались наверх (я -- читать, а Петровский прилаживаться за изучение древнееврейской грамматики); Блоки шли в домик, к себе.
Мы сходились к обеду.
Однажды давно час обеда прошел, а А. А. и Л. Д. не вернулись из поля; мы тщетно их ждали и сели обедать без них; уже поздно вернулись они; на расспросы о том, где они пропадали, А. А. улыбался, не отвечая; а на лице Любовь Дмитриевны появилось лукавое выраженье; она не сдержалась и, бросив салфетку на стол, рассмеялась:
-- Мы -- ссорились!