С пристальным любопытством разглядывал я знаменитого деятеля социализма; да, я много наслышался о его темпераменте; почему-то доселе в моем представлении с его именем связывался другой вовсе образ: высокого сухого брюнета с разгневанным, нервным лицом; таким виделся вождь рабочих, парламентский деятель; и я подумал: "Да где же оратор в Жоресе? Оратора нет: нет бойца; он -- скорее почтенный профессор, сосредоточенный и располневший от вечных сидений за книгой, от кабинета, от кресла!" И я продолжал наблюдать за ним: вот отвалился и смотрит невидящим взором перед собою в пространство, помаргивая зеленоватыми глазками и барабаня по скатерти, не обращая вниманья на то, что Гастон уже с блюдом стоит перед ним: вдруг заметивши блюдо, он быстро себе наложил куски мяса и, потеревши ладони, стал есть с быстротой, чтобы снова уткнуться в газеты. Да, крепкая, сосредоточенная упорная дума его отражалась в рассеянных жестах, -- знакомых, о, слишком знакомых! Я, сын профессора, детство которого протекло среди ученых, отметил в манере держаться Жореса профессора: он был им в прошлом; и я подумал, что можно представить себе коренастую и спокойно сидящую эту фигуру за общим столом с Ковалевским и академиком Янжулом -- экономистом4; представить ее на трибуне бросающей пылкие обвинения Клемансо, в то время занявшему пост премьера5, -- нельзя.
Но мои размышления о Жоресе соседка прервала; так, желая отвлечь меня от разглядывания Жореса, она предложила какой-то вопрос о России, где я был недавно; я долго распространялся на ломаном французском наречии, отвлекаяся от Жореса; тут обнаружилось, что рассеянный вид, с каким он не внимал, только фикция: он внимательно слушал нас; вдруг тяжелейше перевернувшись всем корпусом в нашу сторону, отчего стул под ним заскрипел, положив свою руку с салфеткой на скатерть, он с вежливою улыбкой меня перебил: "Так вы полагаете в самом деле, что этот вопрос", -- начал он свою реплику и сказал что-то коротко, веско и просто; и я, ободренный всем ласковым видом его, стал ему отвечать; поразила серьезность и совершенная деликатность, с которой меня, неизвестного русского, он поправлял; ничего докторального не было, не было пафоса: только скромная деликатность внимания; известный оратор, политик, которого слово подхватывалось всею прессой Европы, со мной, неизвестным ему молодым человеком, нетвердым в политике, он говорил о политике, точно ему был я равен во всем; он прислушивался с напряженным вниманьем ко мне; ни о чем бросающем слова сверху вниз и помину тут не было. Да, -- думал я, -- тут дистанция очень огромных размеров меж ним и обычным "профессором", которого я слишком знал; не сомневаюсь теперь, говорил я за глупостью глупость (речь шла о политике русской), он поправлял меня; но во всем его тоне держаться со мной проявлялася осторожность; во мне шевельнулося тут же по отношению к этому человеку какое-то теплое чувство; и, отвечая ему, я совсем не стыдился своей неначитанности в сфере многих явлений общественной жизни, не стыдился французского языка своего; мне хотелося одного: в меру малого моего разумения правдиво ответить Жоресу; он в людях будил порыв к правде; уж не помню того, на что собственно приходилося отвечать; но запомнилася улыбка, которой светилось широкое, полное, загорелое это лицо, с темной родинкой на щеке, и охрипший слегка задыхавшийся голос, закончивший фразу о русской политике чуть крикливою шуткой; он, крякнувши стулом, опять повернулся к десерту и ножичком ткнул, прекурьезно нацелившись в яблоко (а яблоки подавались гнилые), лицо занавесилось тою же думой; быть может теперь он готовил ответ Клемансо.
Помню, с этого первого мимолетного разговора с Жоресом я крепко Жореса уже полюбил; уваженье к великому делу его во мне уже жило в то время; перед бойцом, агитатором я преклонялся; а о великом ораторе ведь ходили легенды; теперь я увидел, что этот великий боец и оратор еще и простой, добрый, ласковый "мосье Жорес", согревавший ему неизвестного русского подбодрительным словом; в том маленьком жесте открылася мне человечность Жореса; он видел людей; к этим людям отнесся с доверием он: о, впоследствии обнаружилось, что конкретные мелочи нашей жизни он помнил, он думал о нас; так, когда я болел, он всегда посылал мне приветы, интересовался событием в жизни соседки моей, открывавшей какое-то маленькое свое заведение.
Соседка моя, еще прежде имевшая случай встречаться с Жоресом, с какою-то особою теплотой говорила о нем, и такое же отношение к нему я заметил у хозяина пансиона и у Гастона: они называли его "наш мосье Жорес"; и тянулись к нему; да вот, грузный и чуть-чуть комичный, но добрый, но милый, какой-то домашний, присутствием он светил за столом; а сидевшие за столом были только мещане; не как к "товарищам" к нам обращался Жорес, как к "мосье", как к "медам", тем не менее большинство нашей публики относилось к нему с неподдельной симпатией; ощущалось, что он безупречен.
Все это мне стало уже вполне ясным в тот день, в день знакомства с Жоресом, когда я поглядывал, как он спешно справляется с яблоком, вырезывая гнилые части его; справившись с яблоком, он откинулся и некоторое время молчал, барабаня пальцами перед чашечкой горячего кофе, о нем он забыл видно вовсе; вот, скрипнувши стулом, он быстро поднялся; отвесивши общий поклон, перекинувшись фразой с хозяином, он направился к вешалке, мешковато потаптываясь перед вешалкой, стал короткой рукой залезать в рукава укороченного точно пальто, с которым справлялся с трудом он; надернул его на себя; показалося мне, воротник у пальто застревал на спине; он рассеянно сунул газету в карман боковой и газета оттуда торчала нелепейшим комом бумаги; надев котелок (показалось, что набок), он бросился к выходу с зонтиком, прижатым под левою мышкою, с правой рукой, помогающей бегу, махающей зонтиком; через секунды две-три промелькнула фигура его за окном: шел в Палату, как знать -- на какой-нибудь бой. "Вам понравился он?" -- вопрошала соседка за столиком; и в ответ на слова мои не без гордости улыбнулась: "Вот видите. Погодите, узнаете ближе его".
И действительность подтвердила слова ее: в скором времени я почти привязался к Жоресу; его появленья за завтраком стали обычным явлением, и без стеснения я разглагольствовал рядом с ним за столом; мне теперь стыдно вспомнить об этом; он слушал меня превнимательно, и порой останавливал, поправляя.
(на этом текст обрывается)
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Жорес был убит французским националистом Раулем Вилленом 31 июля 1914 г., за день до объявления войны.
2 Андрей Белый приехал в Париж 1 декабря (н. ст.) 1906 г. и поселился по адресу: Passy XVI, rue de Ranelagh, 99.