Воспоминания о Жоресе
Десятилетие отделяет нас от спокойного, сытого, тихого буржуазного быта; десятилетие, как обрушилось в бездну благополучие ветхого мира, а хваленая великолепность культуры нашла выраженье свое в буре выстрелов; но еще до грохота чемоданов, взорвавших фальшивую европейскую тишину громче их, -- сознанию рассказал о дикарстве изношенного гуманизма воистину дьявольский звук пистолета, которым оборвалась одна нужная человечеству благородная прекрасная жизнь: жизнь Жореса1.
Не моя задача оценивать неоценимые заслуги Жореса, борца за рабочих всех стран, угнетенных чудовищем европейского империализма; не моя задача оценивать изумительного писателя и мыслителя. Он возникает передо мной в человеческом близком облике живо, ярко, почти ослепительно.
Случай принес мне возможность в течение ряда недель иметь встречи почти ежедневно с Жоресом, выслушивать слово его, очаровываться непередаваемым жестом его обращения к людям, выслушивать милые шутки его.
Поделиться летучими воспоминаниями о Жоресе хотел бы я здесь.
Есть совсем удивительные случайности, и к таким относится моя встреча с Жоресом в период 1906--07 годов: с ним искали свидания политики, общественные деятели, публицисты, революционеры всех стран; эти встречи с Жоресом для них порой были обставлены затруднениями: не было у него ведь свободной минуты, не очень-то он допускал интервьюеров и так себе любопытствующих к себе; а вот мне, не политику, которому в голову не пришло бы искать в тот период знакомства с Жоресом, вдруг выпало редкое счастие почти ежедневно видаться, разговаривать с ним, и я помню, как в бытность в Париже средь русской колонии прошел слух о моих этих встречах с Жоресом, как многие мне выражали желание через меня познакомиться с ним.
В ноябре 906 года случайно застрял я в Париже и поселился в уютненьком, недорогом пансиончике в квартале Пасси, на улице Ранелак2 неподалеку от Булонского леса; здесь получали обеды и завтраки посторонние приходящие; так, среди этого элемента я помню молчащего художника Мародона3 и нескольких бледных кюре, напоминавших летучих мышей; все усаживались за отдельные столики; общий стол пустовал, выдаваясь двумя лишь приборами, накрытыми рядом: для меня и одной русской немки, здесь временно обитавшей; мы с ней составляли отдельную пару; естественно, -- заговорили мы; и скоро обменивались по-французски (из вежливости по отношению к окружающим) мнениями о самых разнообразных вопросах; за этим всегда пустовавшим столом появился впоследствии третий прибор, рядом с нами: прибор для Жореса. Так наш разговорный дуэт превратился в весьма интересное трио с Жоресом.
В ту пору переживал я начало разгрома освободительного движения; поэтому был я особенно раздражен на беспочвенный русский либерализм, выявивший для меня подоплеку свою; демократическая печать раздражала меня, моею газетою стала "Юманитэ", т. е. орган Жореса; так я с этою газетой в руках появлялся за завтраком, и соседка моя обратила на это внимание: "Вы вот читаете "Юманитэ", -- спросила однажды она, -- так скажите, что думаете вы о Жоресе". -- "К Жоресу привык относиться с большим уважением я". -- "А вы знаете, что Жорес здесь недавно еще ежедневно завтракал с нами перед Палатою Депутатов: жена его в настоящее время уехала в Тарн, и Жорес не завтракал дома; теперь он поехал к жене; мы лишилися его общества". Тут вмешался хозяин табльдота, багровощекий француз; он заметил: "Мосье Жорес, -- да ведь он уже вернулся из Тарна, он завтра здесь завтракает".
На следующий день я с особенным интересом спустился из верхнего этажа в нашу скромно обставленную столовую и увидел: за общим столом сервирован был третий прибор рядом с нашим.
Я помню, что нам уже подали суп, а Жореса все не было; за боковыми столиками заседали "летучие мыши": кюре; вдруг соседка моя показала на окна: "А вот посмотрите: мосье Жорес идет к нам". Я поднял глаза за окно, посмотрел за окно и увидел, как там промелькнула поспешно сравнительно невысокого роста фигура, какая-то плотная, коренастая, в черном осеннем и наспех надетом пальто, из кармана которого пренелепо торчал пук бумажный; и проплясал как-то набок надетый, смешной котелок, поправляемый очень короткой рукою, другая рука размахалася, вооруженная зонтиком. Вот уже звук отворяемой двери: в столовую кто-то вошел и направился к вешалке несколько подпрыгивающей походкой; то был коренастый, широкоплечий мужчина лет около 48, с как будто загаром одетым лицом, с темной родинкою на щеках, обрамленных седеющей и густою курчавою бородою, -- скорее блондин, чем шатен; он помаргивал небольшими, от света прищуренными зеленоватыми глазками и казался рассеянный; тяжело дыша, снял пальто он, его приподнял; повесил на вешалку, вставши на цыпочки; вытащил пук газет из кармана, засунул под мышку и, потирая короткими полными своими руками, с опущенной головой он направился к нам и отвесил рассеянный общий поклон, на который "летучие мыши" ответили сухо; он сел с нами рядом, с серьезным лицом взял салфетку; засовывая ее себе за ворот, он улыбнулся соседке моей, обменялся короткою фразой с ней, получил свою чашку бульона, над нею нагнулся; окончивши с супом, уткнулся в газету свою, копошася над нею, немного пыхтя, нам подставив широкую, очень сутулую спину; вдруг снова откинулся, ожидая рассеянно блюда, которое нес наш Гастон, оправлял свою бороду, барабанил по скатерти.