Об Эврипиле промолвился45 автор религии Диониса: "воображение наше влечется за ним" {"По звездам", стр. 1.}. И промолвился Ницше: "Что тебе нужно было, преступный Эврипид, когда пытался принудить умирающего (миф)... к рабской работе на пользу тебе... Ты был в силах создать только подложную музыку" {Ницше: "Пр. тр.", абзац 10-й.}. Разделяя гармонию с ритмом (что делают музыкальные модернисты, как Штраус), Иванов расходится с Ницше во взглядах на музыку; и -- не случайно, конечно: гармония сферы пейзажей его -- не дуновение; и не восторг серафимов. Рисует гармонию сферы нам Гете:
Die Sonne tönt nach alter Weise
Im Brudersphären Wettgesang,
Und ihre vorgeschriebne Reise
Vollendet sie mit Donnergang*.
* Буквально: "Солнце звучит древним напевом во взаимной песне братских сфер и шагом грома исполняет предписанный ему путь" ("Фауст", начало "Пролога на небесах") (прим. ред.).
Гармония эта есть "глас хлада тонка"46.
По лирике Вячеслава Иванова звуки гармонии взнузданы "скрежетопильными" трубами и "молотом" барабана бьет систр и безумный тимпан {КЗ, стр. 205; П, стр. 93.}, одичав {СА , I ч., стр. 127.}, разрываются в грохотах медноязычного гама; над всей оркестровкой огромный "Иван" (то Иванова колокольня в Москве) {"И бьет в кимвал Большой Иван, ведя зыбучий стан". СА, I ч. , стр. 127.} бьет в огромный кимвал ослепительным светом, спускающимся сине-красною росписью в ясном, бестенном пространстве; и эврипидовским дифирамбом, житейской расчетливой трезвостью строит Иванов свой мир из тяжелых расплавов в союзе с Сократом, разламывающим драматический миф; барабанно-трубные грохоты позднего дифирамба сломали единство крылатого мифа; предмет и абстракция -- части мифической цельности.
Конкретности прядают ритмами метаморфозы явлений; метаморфозу берет он вне ритма; и стынет единство его категорией Канта; и множеством ставших предметов рассыпана "всячность"; дионисический пафос Иванова есть становление мигов, где Вечность похищена мигом, разорванным... Вечностью: 1) в косность вещественной формы, остывшей из тяжких расплавов (и зодчий Иванов ваяет лазурные глыбы земель, ограняя кристаллами небо); 2) в недвижимость рассудочной формы, встающей над миром "рогатых гребней" и "столбов", как-то: "столпная пальма" {КЗ.}, "столб пальмы" {СА, II ч.} -- аллегорической прописью; Аполлон его мира двоится: гончарного формою и этикеткой над нею (символом...); на этикетке же надписи: "необходимый... сущего порядок" {"Се -- Вечности Символ". КЗ.} и так далее. А всеединство расколото ("все" {Сюда же: "Пять нерадивых дев -- пять чувств". СА, I ч. , стр. 60; или: "Учит мудрая познанию причин". КЗ, стр. 202.} и "единство"); его корреляты (или "множество {"В храме все божья все бог". КЗ, стр. 245. Сюда же: КЗ, стр. 242, 164, 35, 57, 27, 64 и т. д. П, стр. 73, 115, 22, 135, 100, 21, 71, 44, 123 и т. д.} форм в апперцепции") {КЗ, стр. 209. П , стр. 106. СА, I ч. , 126 и т. д.} суть: "многобожие" идолов в "безбожье" субъекта, простертого категориями (этикетками) к идолам из... музейного купола {"Внемлет дух... сто устому, безбожник, много божью". П.}.
Ницше, ведая эллинство, ищет ключей к объяснению драмы -- в душе у себя (О... познай себя); он работает над путем посвящения в "Я", соединяя раздвоенность "я"; песня, петая им, дышит цельностью; эстетический взгляд его -- скромность молчащего миста.