XIII
Стихии природы поэзии изобилуют образом: зодчий ваяет лазурные глыбы земель и гранит в плоскогорьях скалы -- тиары {"Эта каменная глыба, как тиара возлегла". HT, стр. 22.}; кристаллы -- основа природы его; сперва -- добела раскаленный расплав ("Преображались, корчась, в плоскогорья / и горбились холмов крутые спины") {КЗ, стр. 306.}, остывающий перед нами горбинами и рогатыми гребнями {П , стр. 48, HT, стихотворение "Утес" и т. д.}; думается, что и небо поэта -- расплав, остывающий лавами {"День в сияющих расплавах", СА, I ч., стр. 75. "В бору... лалы рдеют и плавится медь", там же, стр. 134 и т. д.}; и вода -- минеральный расплав: "Из золотых котлов торжественной рекой лию... серебряные сплавы" {П, стр. 97.}; богаты расплавы {СА , I ч., стр. 76.} морей, "яхонт волн" {КЗ, стр. 210.} , "свинец" {П, стр. 77.} моря с прекрасным "отливом фольги" {КЗ, стр. 77.} и с лазурными блесками зыби {ИТ, стихотворение "Барка".}: "Фосфорические блески / в переливах без числа / ткут живые арабески / вкруг подвижного весла" {КЗ, стр. 154.}; прыгучие зыби медного моря красивы своим непочатым здоровьем (у Блока -- больная вода)40.
Воздух, стынущий (как и все) перламутрами {П}, "перлами туч" {КЗ.} и сквозящий перловою бездной, в основе своей -- густой, тяжкий; и -- передушенный розами, смолами, нардами; огнь... -- в наиболее тонко духовной стихии, Хирам-храмотворец41 -- сражен (и огнем силен Блок); все процессы свечения (светы) непламенны: или они мозаичны, иль явно рассудочны; а процессы горения -- яды и трепеты низменных проявлений астрала.
Из пламени восстают небеса, по Лукрецию, Гераклиту42, и -- мистикам; пламень неба Иванова (astra его) восстает из телесных объятий: "И в дрожи тел слепых, и в ощупи объятий / животворящих сил бежит астральный ток" {СА, I ч . Ar na.} ; языки огней неба -- астральные змеи {Там же.}; его небеса -- материальная слепота: глядя вверх видит он -- не духовное небо, а внутренние процессы зрачка, покрытого катарактом, как... амальгамой; и -- ставшего зеркалом стража порога43, восставшего из глубины существа в виде чудища: "Щетиной вздыбился горбатой /ив лес, разлапый и лохматый, / взрастит геенну красных змей" {СА Эрос.}.
Так огонь распадается на процессы горения (геенну) и мертвую светлость {"Гляжу я из дозора мертвой светлости моей". П, стр. 144.}, на становленье и ставшее, на Cor ardens и солнце.
XIV
Вячеслав Иванов пытается преодолеть мысли Ницше на то, что в основе трагедий -- "братский союз двух божеств {Ницше: "Происхождение трагедии". Абзац 5-й. (В дальнейшем: Пр. тр.). } ("дионисово-аполлоновский" гений) {Ницше: "Пр. тр.", там же.}, -- создавший отчетливость аполлоновых форм в прозвучавшем диалоге {Ницше: "Пр. тр.".}. Но Иванов диалога мало коснулся, а в "Тантале", драме своей, развоплощает диалог он в вихрь восклицаний и в морок метафор; так вновь "дионисово-аполлоновский" гений становится: Критом и Фракией в Дельфах Иванова. Разделены два начала, слиянные Ницше; упал Дионис в свое прошлое; в мертвую светлость абстракций упал Аполлон {Ницше: "Пр. тр.", абзац 8-й.}. "Ты покинул Диониса... Аполлон покинул тебя" {Ницше: "Пр. тр.", абзац 10-й.}. Теоретик Иванов расходится с Ницше в стремлении вывести драму на площадь: то грех Еврипида, сменившего зрителем (демократическим хором) героя, по Ницше; в стремленье расширить театр получает от Ницше суровую отповедь он: "В отношении знакомой нам... форме хора... Мы сочли бы за богохульство говорить о каком-то предчувствии... народного представительства, хотя... нашлись люди, не испугавшиеся подобной хулы" {Ницше: "Пр. тр.", абзац 2-й.}.
Ницше понял Диониса: "В дионисическом опьянении и мистическом самоуглублении, одинокий, где-нибудь в стороне от безумствующих и носящихся хоров, падает он (трагический поэт), и вот аполлоновским воздействием сна ему открывается его собственное состояние... в символах и подобии сновидения" {Ницше: "Пр. тр.", абзац 2-й.}. Перефразируя по-ивановски Ницше, должны бы поправить мы Ницше: "В дионисическом опьяненье, в мистическом выхожденье из "я", соплетясь с хороводом безумных, носящихся хоров, чинит свои оргии он; дионисовой силой приподнят, он видит подобием мифа космический смысл пережитий народной души; и о нем учит он... в отвлечениях Авгу-стиновой тезы". Меж фразами -- видит читатель -- огромна дистанция.
Ницше вещает: "Он... шествует (трагик) восторженный и возвышенный, такими... он... видел... богов. Человек... уже более не художник, он сам стал художественным произведением" {Ницше: "Пр. тр.", там же.}. Самосознание не угасает, по Ницше; трагедия -- в гнозисе; но сложив по-ивановски фразу, ответим опять-таки Ницше: "Он... скачет (подобно козлу) восхищенный, разорванный в клочья; через него гласят боги; он -- медиум, передающий пассивно пейзажи духовного мира другим"... Вырастает дистанция. "Sum", "ergo" "cogito" {"Я есть", "следовательно", "я мыслю" (лат.; прим. ред.). } -- топятся в бездне {"По звездам". Ты еси.}.
О ней сказал Ницше: "Мы имеем в виду огромную пропасть, которая отделяет Диониса грека от Диониса варвара"44. Пропасть есть чистота Диониса у эллинов и "половая разнузданность" дионисических варваров; "тут спускалось с цепи самое дикое зверство природы вплоть до... отвратительного смешения сладострастия и жестокости, которое всегда представлялось мне подлинным напитком ведьмы" {Ницше: "Пр. тр.", абзац 2-й.}.