Я теперь стал слепым: ничего не вижу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Недавно еще, через девять уже лет после страшных событий, со мной происшедших и с Нэлли, мы с Нэлли сидели в кафе, здесь, в грохочущем городе; а за плечами стояла Россия; пять лет моей жизни в России есть замкнутая в себе самой жизнь; то ж, что было до этого, -- Христиания, Берген и Дорнах -- не прошлое воплощение даже, а -- позапрошлое (переживаю я пятую жизнь в этой жизни)5; и все там -- чудесно; события, необъяснимые никакими законами логики, непрерывно свершались над нами; теперь -- ни одного "события" (все -- понятно, все -- трезво).
Спрашивал Нэлли:
-- "Где -- прошлое?"
Нэлли сидела передо мной с восковым, милым: милым и все-таки с постаревшим лицом; и, прислушиваясь к фокстроту, затягивалась папироской; улыбка усталая и, как мне кажется, разочарованная пробежала по милому личику (девушки, женщины -- в ней не осталось почти; она -- словно монашек); тряхнула она кудерками:
-- "Ты слышал же, что говорили нам о картине воспоминаний; воспоминания надо стряхнуть... Воспоминания умерли..."
-- "Как забыть? То, что было, -- единственно..."
-- "Да, переживали в те годы мы оба виденье Сальвата..."
-- "Теперь".