-- роковое "оно" во мне жило теперь, переживая весь мир, опрокинутый в агонию, "оно" воцарилось во всем и во всех; и гремело с границы, где говоры, перебегая друг в друга, сливались в густую, пустую, тупую, растущую ерунду:
-- "Ру!.."
-- "Рруу!.."
-- "Рррууу!.."
Протекала зима: я всю зиму, блуждая по грязным дорогам, валился меж грудами черепитчатых домиков; и валились из окон, из груды перин на меня толстотелые буржуа; иногда, развлечения ради, я ездил в тяжелый, как олово, Базель, чтобы блуждать по горбатеньким уголкам; бегали злые туманы; и -- мокрые глянцы; и рыжими пятнами тускловатые фонари освещали дома.
Я простаивал перед домами: Эразма из Роттердама и знаменитого математика из семейства Бернулли1; захаживал в библиотеку; склонялся, вздыхая, над странным твореньем: "Ars brevis" Раймонда ("Ars magna" понять я не мог, хоть пытался проникнуть в него комментариями Джордано Бруно); --
-- за мною --
-- невидимо, под фонарями, вся в черном, бродила инкогнито женщина: агония моя.
Я рассматривал в базельской галерее гравюры Гольбейна; особенно серии "смерти": скелет плутовато вплетался в события жизни; им -- плутовато подмигивал... --
-- С этой поры привязался за мною брюнет: я его подцепил как-то раз в переулочке; может быть, перед домом Эразма; прошел он за мною на "A schenvorstadt" и на "A schenplat z"2 вместе мы ждали трамвая; его -- привез в Дорнах, который, как кажется, полюбился ему: он простаивал на перекрестке дорог, неподалеку от спуска; часами глядел в наши окна: узнавши, что я собираюсь в дорогу, собрался и он; и теперь здесь в вагоне... --