Недружелюбно оглядывал джентльмена: приземистый, головастый, юлящий, но элегантно одетый, поставивши локти углами и задевая как будто нарочно локтями меня, он финтил и приплясывал рядом перекидными прыжочками, то склонясь к безучастному джентльмену направо, а то -- к джентльмену налево, пихнувшему больно меня; и порочил без умолку; большелобая голова в котелке, круто вздернувшись вверх, собиралась то справа, то слева кольнуть мою щеку подстриженным кончиком темной бородки; я б назвал его эластичным, подкидистым, пляшущим "мистером", если бы не был одет так изящно подкидистый "мистер"; он был "джентльменом", не "мистером"; в орбитах глаз, как ни вился, финтя, "джентльменчик", укрылось какое-то что-то, которое не позволяло назвать мне его болтуном; стреловидные, малые, острые, черные глазки, перелетающие от меня на безучастного джентльмена налево и от него к безучастному джентльмену направо -- на протяженьи секунды и успевающие нарисовать росчерк в воздухе, -- эти глаза напоминали... перчатки, которые зажимают в руке для приличия лишь в фешенебельном Лондоне; пары глазок, их росчерки в воздухе показались лишь принятым тоном, естественным в этом месте и неестественным для самого джентльмена, которого подлинный взгляд сквозь порхающий взгляд, мне казалось, я понял: --
-- пронизывали две стальные иглы сосредоточенным холодом мира и мощью!
Тут я испугался.
То общее целое, что унеслось от фигуры, смятенною памятью оживало во мне: в Петербурге, в Москве...
Этот лоб, перерезанный тонкой морщинкой, -- уставился в крепком упрямстве: сломать мою самостность; а сухой, горький рот передергивался мелкой солью сарказмов, с которыми "джентльменчик" склонялся к немому усталому сэру направо, чтобы тотчас переброситься к точно такому же сэру налево, пихнувшему больно меня; все сказали бы "полушут-получертик", -- тот именно, кто юлит в малой баночке, продававшейся некогда на излюбленном вербном гулянье -- под именем:
-- "Морской житель!"
Но -- нет: между финтящими жестами ясно подглядывал я, как сквозь щель, -- другой очерк лица: наблюдающий очерк лица, благородно-таинственный, сосредоточенно-чопорный, укрывающий под огромною, лобною костью железную силу, которая --
-- при желаньи могла бы не только расплющить огромные толпы людей, создаваемых кодексом quasi ясных общественных мнений, резцом властной воли на tabula rasa души, гравируя какие угодно ландшафты, распространяя полученный трафарет человеческой личности в миллионном масштабе, --
-- которая --
-- при желаньи могла бы не только расплюснуть людей, превратив в уплощенную медную доску их самостность, --