Фешенебельно-трезвые трески себя проявили в особенной поступи:
-- "Ту-туктук-ту-туктук-ту-туктук".
Приотворилася дверь; и -- тот сэр, фешенебельно-трезвый, как треск, от головы и до ног во всем лондонском, неузнаваемо сдержанный, одаряя улыбкою нас, фешенебельно-трезвый, как Лондон, -- стоял перед дверью: и пара белейших перчаток, безукоризненно чистых, напоминающих пару перчаток старинных берейторов, бросилась в мозг (их держал он в руке),--
-- эта пара перчаток, напоминающих пару перчаток берейторов, складывалась в ассоциациях памяти в полузабытые ритуалы полузабытых торжеств, о которых я некогда читывал, --
-- бросилась в мозг, волнообразие мысли моей превратя в ряд каких-то зигзагов, распавшихся в атомы сэра Ньютона и закружившихся в смутные вихри теории лорда Кельвина о построении, верней, о расстройстве вселенной1 --
-- перчатки, берейторы, ритуалы и ритмы. --
-- "Что это?"
Но я спохватился, сердечно приветствуя сэра, не показавшегося мне под лондонским воздухом маленьким, пляшущим "джентльменчиком", осыпавшем вчера еще в Гавре нас солями едких острот; не подавляющий вышиною, достойный, в приятного, пепельно-серого цвета пальто, обращающего внимание прочностью, строгим покроем и ритмом пропорций, -- улыбаясь, моложаво приветствовал нас сухой горькостью рта и очесанной темной бородкою.
-- "Я сегодня свободен и покажу панораму: весь Лондон".
-- "Ручаюсь я, в три-четыре часа вы увидите, джентльмены, картину, которую без меня не увидели бы вы, прожив тут месяц".