"Серебряный Колодезь"4 был продан: но изменился от этого стиль моих книг; архитектоника, фразы тяжелого "Голубя"5 заменили летучие арабески "Симфоний".
Останавливаюсь не случайно на описании этого места; со второй моей биографией я навеки отсюда связался; возникли здесь именно все источники знаний; приоткрывались: Кант, Риккерт; продумывал я здесь "Символизм"; приходил "Заратустра" ко мне: посвящать в свои тайны7. Казалося: не в равнинах России вдыхаю я воздух; "Памир" -- крыша света -- мне служит подножьем; бьют тут струи: истоков арийской культуры; и им приобщаюсь; казалось: овраг, угрожающий нам, есть обрыв, упадение, гибель арийской культуры; и -- в глубочайший овраг ожесточенно я сбрасывал камни, прислушиваясь, как они ударялись о каменистое... дно водотека; я сбрасывал камни, боряся с востоком (смеетесь?)... Порою я чувствовал, что настала пора -- бросить все; и без шапки из дому украдкой бежал по дорожке, к плодовому саду, пересекал квадрат яблонек, перепрыгивал через крутую канаву; и -- углубившися в рожь, достигал я плато: осмотреть кругозоры; по цвету небес, по оттенкам свершавшихся немо событий раскиданных туч, узнавал я: враг -- близок; уже из оврага пытается он приподняться на нас; опускался тогда я с плато к надовражному верху; и -- сбрасывал камень за камнем: на дно водотека; мое кандидатское сочинение "О б оврагах" (посмейтесь опять!) обусловлено многолетнею моею игрою: борьбою с врагами, таящимися в оврагах; статья Соловьева (как кажется, "Враг с Востока")8 играла немалую роль в этом выборе; в странной статье описуется: рост оврагов в Самарской губернии и движенье песков от востока на запад (в связи с размываньем оврагов); статья обрывается: указанием на буддизм и восток.
Мои игры казались мне вечными; здесь исходил я в символике жестов, казавшихся необходимыми мне; в этих играх вставали главнейшие литературные темы; и, разумеется, были строгою тайной они; мне таинственной родиной служит плато за усадьбой; и -- строй топольков: над крутою канавою; лепет их внятно рассказывал: о событиях времени, не относящихся лично к моей, ограниченной, жизни; я чувствовал здесь: времена налетали на нашу усадьбу ветрами событий; и -- небом; в том месте, где я ощущал свое "я", исчезло оно; в его месте был синий пролет неприсущего неба средь облак душевности; то, что вставало оттуда во мне, не относилось ни к "я", ни к душе; топольки лепетали; и, если бы уплотнить эти лепеты, можно бы было услышать:
-- "Ты -- все: Ты и ветер, и травы, и месяц".
-- "И мысли о мире, и мир"...
-- "Ты -- еси: мировой".
-- "Ты -- Возлюбленный"...
-- "Нет ничего, что не Ты".
-- "Тебя нет: растворен и разъеден в объятиях вечности".
Роковой безответной тайной из ржи подымался: пророческий смысл моей личности; плакал от нежности я, содрогаясь от ужаса тайны, что я есмь Единственный9; в лепетах тополя к небу протягивал руки; и серп-полумесяц чуть видной полоской клонился: склонялся; и -- пригонялся закат, упадая густой леопардовой шкурой (шагах в сорока от меня) над потоками шепчущей ржи, у канавы, где все обрывалось (истории -- не было); строки мои возникали -- отсюда: