ЛЬЯН

И вот -- Христиания: вот многоверстные фиорды... Опять -- среди них затерялся я, канул; окрестности стлались: вбегая от ног прямо в небо смолистыми соснами; и -- зеленой растрепою елок; окрестности стлались, сбегая от ног лоболобыми толщами к живчикам струечек, лижущим каменистые лбы и бросающим пятна мути -- медуз! -- на приподнятый берег.

Шатаясь глазами по далям, я сел в поездок; поездок меня выбросил -- Льян {Окрестность Христиании.}.

Он сидел средь камней, протянув в бирюзовое все свои красные кровли из моховых обвалин и каменных оползней; я под разлапыми соснами вновь собирал заалевшую ягоду; шишки сухие хрустели; громадный норвежец из мызы напротив переволакивал хворост, сося свою трубочку, -- в мызу напротив: мычал свою песню без слов, пронося ее: в мызу напротив!

Здесь с Нелли когда-то, схватившися весело за руки, прыгали мы чрез продолблины, трещины, ямы -- с лобастого камня на лоб головастого камня -- к живейшим струям, ласкающим глаз вензелями своих переблесков; под нами, кивая беззвучно, смеялись над нами же: наши же лики. Нам звук разговорчивых вод полюбился; и нам полюбилися свисты синиц; и -- далекие прокраски осени (мхов и осин), и -- далекие прожелтни трав, и -- сырейшие прелости солнечных запахов отлагались в душе нам здоровьем и стойкостью; жмурилась Нэлли, следя за медузами и закрывая лицо такой маленькой ручкой, напоминающей стебелек от цветка о пяти лепестках; эти пальчики зацветали на солнце; на маленьком личике Нэлли играли лукавости, будто она, позабывши глубокие думы свои, здесь, под солнышком, переживала живейшую радость -- о чем? ни о чем, может быть; моя Нэлли -- мудреная, сложная, строгая -- начинала казаться мне фейкой над водами; проходили вверху облака -- белотаи.

И ничего, кроме -- паруса, воздухов, овоздушенных береговых очертаний и вод, не вставало пред взорами: там уже норвежец-рыбак отправлялся на рыбную ловлю на лодочке месячной по небу; тучи, и камни, и оползни обливались багрянцами: возводились окрестности в негасимые просветни; в воздухе сеялись светени: чем златимей казались они, тем сладимее были в нас души: