-- "Голубка моя, -- отчего ты -- вчера?.."
Вспоминался припадок ее беспричинного плача, когда, оторвавшись от роя бумаг, на которых начертаны были сложнейшие схемы, переплетенные в образы, Нэлли, ломая хрустевшие пальчики ручек, забилась головкой о спинку огромного кресла; и -- плакала: от неумения разрешить контрапункт быстрых схем в крест, увенчанный четырьмя головами животных1 (решалась для Нэлли проблема всей жизни ее -- знал я это наверное).
-- "Отчего эти слезы?"
Шутливо, напав на меня десятью лепестками двух ручек, зацветших багрянцами, переживая живейшую радость (о чем?), -- закрывала мне рот моя Нэлли:
-- "Смотри у меня ты -- молчи; о вчерашнем не смей говорить..."
-- "Ну, не буду, не буду: но Бога ради, не мучай себя: две недели сидишь ты безвыходно, не отрываясь от дум... Так нельзя же...
-- "Оставь",
Наши души суть просветни: лучезарились просветни оползней, туч, парусов, ясных воздухов, вод... Это было когда-то...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И то же все было теперь: под ногами хрустели еловые шишки: и просветни проговорили -- о том, чего нет, но что было когда-то; они говорили о Нэлли; и обливали багрянцами стекла приподнятой виллочки, где проживали мы, где и теперь проживает фру Нильсен2.