Вне нас -- еще серая, вихрем крутимая, пыль (перед ливнем -- из тучи потянет вдруг ветер: и -- крутятся пылевые смерчи; мы -- в их зоне).
И из нее, этой пыли, приподнялись на мгновенье -- Нэлли и я потом снова упали; мы знаем размеры событий: и настоящее наше, желающее отвертеться от миссии, шлет своих призраков: и господин в котелке, высылаемый сэром, старается оклеветать мои действия.
Самое бытие мое есть неприличнейший крик перед жизнью, уже обреченной на гибель; и оттого-то я страшен, я властен не страхом и властью, а -- полной беспомощностью; печать верного знания, вынесенная как воспоминание о странном событии, бывшем со мною, -- наверное проступает, для них, как бы я ни упал.
Оттого-то они ненавидят меня: за беспомощность; и за то, что меня необходимо убить (сопротивляться не стану я); их мечи -- клевета и инфекция моих состоянии сознания ядами, разлагающими мне душу; мои меч -- беззащитность; и -- гибну душою моей; но я гибну, любя.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Начал я с описания посещения консульства, где сидел, весь охваченный странной болезнью своей: и -- продолжил вот чем; но, чтобы стала понятна болезнь, надо вникнуть в приливы здоровья, которыми преисполнилось все существо: до войны; ведь болезнь -- только следствие жизненной силы, меня пронизавшей (а сила спустилась во все существо).
Передо мною восходит моя несравненная Нэлли, как звездочка утра, предвозвещая явление Солнца; но явление Нэлли -- подготовлялося жизнью моей; сказать странно: я чувствовал Нэлли, когда был ребенком (меж нами лежит десять лет); еще мальчиком, четырехлетним, порою я чувствовал: нежность и зов; будто теплые играли лучи; это Нэлли, еще нерожденная, опускалась на землю; и -- замышляя план жизни своей, увидала оттуда меня, посылала ко мне свои лучики; лучики грели.
Впоследствии, лет через двадцать, мы встретились, мы узнали друг друга: нашли; и оттого только Нэлли могла меня вывести из подполья, в которое засадил "Ледяной", расположившийся надо мною в великолепной душевной квартире, где он, натирая паркеты, над головою моею стучал каблуками. Чтобы мне описать узел фактов, слагающих невероятности бытия, и -- слепительный центр между нами ("младенца" во мне), вижу я -- мне придется опять отступить и провести вереницу из лет, образующих пьедестал: для другой моей жизни.
Разыграется ли "Я" во мне в ныне данном моем воплощении, или "Я", теперь ясное мне, -- только "Я" воплощений грядущих, и в них оно скажется, -- этого я не знаю; но знаю одно: я -- умершая оболочка для "Я"; я -- футляр Человека; и этому Человеку служить буду я; что случится с моей оболочкой? Вернее всего, что погибнет она; в настоящем они не позволят вскормить мне "младенца" (условия исторической жизни еще не созрели для этого); и потому: ощущаю себя я щитом, подставляемым под удары судьбы -- для защиты святынь.
Я себя ощущаю корявым, мозолистым гномом, исполненным нечистоты и порока, перед которым поставили чашу, наполненную драгоценным вином; все мое назначение, может быть, осторожно поднять над собой драгоценную чашу; и до священного места ее донести, передать ее рыцарям; одно время я верил, что я -- удостоюсь: Причастия; от причащения этого закипит моя кровь; может быть, вся болезнь -- в перемещеньи сознания, от подсознательно снедающей мысли, что еще здесь, на земле, преображение совершится, и я, Парсифаль1, искуплю свою страшную амфортасову рану. Происшествия мои напоминают мне эпизод из легенды: я принят случайно на Мон-Сальват; и уже совершил кощунство (убил лебедя); рыцари Мон-Сальвата меня удалили насильно из священного места. Все-таки в будущем (через два или три воплощения) состоится мое посвящение: в рыцари!