. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Воспоминания о священнейших мигах моих (Христиания, Берген и Дорнах) -- мне чаша: несу ее; в чаше -- "младенец"; а прежняя жизнь -- облетевший цветок; наливается в настоящем в нем плод; моя жизнь в настоящем -- корявые коросты: оболочка живейшего семени: лишь после смерти моей из растресканных створок сухой оболочки (из тела) в "миры" побежит длинный стебель; и листья на нем будут мне измерением пребывания моего в сферах2: Солнца, Луны и Меркурия: стебель выкинет чашечку; мне окажется чашечкой материнский покров моего воплощения в будущем; а из чашечки развернется и венчик (или жизнь моя в будущем); расцвету я не здесь (я -- отцвел); но я венчик цветка голубого3 в себе уже знаю; он -- Грааль, я его, над собой приподняв, понесу.
Происшествия перемещенья сознания, происходящие со мною повсюду, во мне отдаются, как проницающие лучи странной жизни; то жизнь моя в будущем; вот ее-то подчас переношу я в события этой жизни моей; я порою приписываю себе совершенства, которые принадлежат Человеку; то есть осквернение Чаши.
После каждого перемещенья сознания, после каждой ошибки в умении отмежевать "я" от "Я" -- нападает Клингзор, или сэр, неизвестный доподлинно мне в своем временном облике (может быть, -- он владелец коттеджа в Шотландии, а может быть, -- приор4 почтеннейшей иезуитской Коллегии): но его знаю я хорошо -- т а м: в душевно-духовных пространствах; в свои прошлые годы его попытался отчетливо я изобразить в "Петербурге"; он есть -- Аполлон Аполлонович Аблеухов, известнейший бюрократ; "бюрократ" начал мстить за попытку дать лик его миру; он всюду таскался за мною, порой разливая гнетущую атмосферу тоски в наших комнатах; Нэлли заметила это; однажды сказала шутливо она (это было давно, под Парижем):
-- "А знаешь ли, нам пора уезжать; я заметила в комнатах наших опять твоего "бюрократа".
Видел его я отчетливо (в подлинном виде) -- перед отходом ко сну; и мне бросился образ: кровавая, красная комната; посредине нее, весь отделанный черным, стоял аналои; а на нем возлежала старинная книга; над книгой склоняяся в пламенной мантии и в берете, стоял -- ОН, мой враг: я узнал его мертвые уши, огромный, желтеющий лоб и провалы холоднейших глаз; любопытно, что в это же время за окнами мы услышали с Нэлли шум ветра (гроза начиналась); еще любопытнее: вскрикнула Нэлли; к ней прыгнула, запищав, на постель: обнаглевшая мышь.
Несколько дней донимали нас мыши; мышата переползали по комнате, освещенные солнышком.
Но непростительно я отвлекаюсь: мне надо вернуться; я сел уже в дорнахский поезд; через мгновение должен я соскочить; и -- очутиться перед горбатым холмом, сверху донизу густо заросшим зелеными вишнями; из-за вишен, оттуда я должен был снова увидеть: два купола Здания.
СНОВА В ДОРНАХЕ
Дома не было Нэлли. Я знал, где она; и я к ней побежал -- туда, кверху: на холм; по дороге, спускаясь с холма, мне навстречу попались друзья, молодые люди в широкополых, заломленных шляпах, одетые в бархатные рабочие куртки и в короткие панталоны: вот Б ***; он -- голландец; и он сочиняет прекрасную музыку; вот -- Д***; он -- норвежец, художник; и тот и другой, остановивши меня, восклицали: