-- Так поразил Петербург, где я не был уже пятилетие скоро: и поразили кондукторши переполненных старых трамваев -- зеленолицые, женщины старых трамваев, к которым кидалися серые кучи людей; тело, тело давило; и тело от тела отталкивалось; все тела да тела; нет, не люди глядели, а куча говядины, для чего-то зашитая в желтую кожу, одетая кое-как, в грязно-серой солдатской шинели, -- глядела на кучу говядины; кучи говядины, а не солдаты, не люди, не "я" --
-- вот первое впечатление от Петербурга; как все обветшало -- все, все: обветшали трамваи, дома, тротуары; сошла позолота с церквей.
Боже мой, до чего суетливо: толкаются, суетятся -- бегут, давят, жмут; пересекают друг другу дорогу; но цели не видишь: не знают, во имя чего суетятся: солдаты, бессмысленно прущие на трамваи и запружающие беспорядочно подступ к вокзалу; какая-то общая серость, тяжелый, недоуменный вопрос:
-- "Что же дальше?"
-- "Как быть?"
-- "Что-то будет?" --
-- Я вспомнил невольно слова того консула в Швеции, у которого был в приемной, отыскивая свой пропавший багаж:
-- "Присмотритесь к России: да, знаете, любопытно; вы скоро увидите сами; да, да, -- любопытно".
Теперь я увидел, а -- что? Что все-все -- развалилось; что старое рухнуло, и революция (революция ль -- этот обвал?) совершилась до революции; все это знают; и больше всех полицейские; понял, что нет уж воины, потому что военного нет и помину в суетящейся серой солдатской шинели, которая, забираясь в трамвай, на подножку трамвая, с такой же шинелью бросается грозно-угрюмым и безотрадным: --
-- "Что ж?"