По вечерам начиналася новая жизнь: репетиции "Эвритмии" и эвритмических постановок; дневные работницы, облекаясь в легчайшие туники, изображали жизнь звука -- в движении; репетиции "Эвритмии" чередовалися с репетициями оркестра и хора; густая, прекрасная, странная, но извне непонятная жизнь.
И надо всей этой жизнью блистали в зорю бирюзовые, ясные купола; на них глядя, я чувствовал нежность любви: ни к чему, ни к кому...
Ночью же караулили мы Иоанново Здание; как любил эти вахты я.
Ночь: под тобою из зелени ясно горят огонечки; вокруг -- ни души; позади -- торчат гребни отвесного Гемпена. Фосфорическим блеском луна наливает пространства; и блеском мерцают два купола: ты идешь с фонарем, в переходах, в слепых закоулках бетонного первого этажа; вот и лестница, подпираемая каменноногими глыбами, и колонки с зияющей между ними дырою темнейших пространств: коридоры, углы, косяки, дуги арок своим сочетанием цветов (темно-черного с серым) напоминают какие-то выдолблины сокровенного храма; и кажется, что навстречу блеснут факелы, что появятся люди с жезлами.
Ты -- вот в зале; повертываешь электричество; и -- пред тобою возникают миры из лесов, перекладин и балок с едва проступающим контуром формы; неповторяемы кривизны этих стен, неповторяемы архитравы колонн этих входов: точеных, оскаленных ртов; смутно кажется, что ты крошечный -- внутри черепа; там в глубине -- будто Кто-то, Кого ты всю жизнь смутно ждал: по ночам Он проходит по этой немеющей зале.
Вот выходишь наружу; и -- ты на веранде; с веранды открыты просторы; окрестности мирны и тихи; спускаешься и обходишь сараи; перед тобою два купола... из фосфорических блесков; оттуда слетает к тебе дуновенье -- то самое; а какое -- не знаешь; оно отдается в душе: не забываемым никогда.
Обходя с фонарем полукружия Здания, я вспоминал, что два купола эти увидены мною давно еще, в юности.
ХРАМ СЛАВЫ
Переживание, о котором хочу здесь сказать, произошло в тихой церкви; я был гимназистом тогда.
Церковь я посещал по обычаю; мне там нравилось пение, золотая парча, облака фимиама; и нравилось мне наблюдать, как хромающий диакон, выпячивающий перекошенную, большую губу, от которой висели редчайшие, жесткие волосы, громоносно гласил "паки, пак и"; казалось, он -- жрец, мне связавшийся с воспоминанием об идоложертвенном мясе; любил наблюдать я дьячка в полосатеньких, синеньких брючках, всегда разводившего хрипоту своим возгласом: "Иисусе Сладчайший".