И оттого-то, вступая в пространство огромного зала, которого пол -- под углом, начинает казаться, что стены разорваны; неизмеримости отовсюду глядят чрез разрывы.
То -- зрительный зал; пересекается круг его с меньшей окружностью сцены, которая, как и зрительный зал, состоит: из живых полукружии колонн (по шести колонн в каждой); градация дерева здесь берется в обратном порядке; орнаментальный мотив капителей иной; и -- более раскидалися в гранностях архитравные формы: они притекают, сплетался в изощренья кристаллов к простершейся пентаграмме, напоминающей Человека, раскидывающего две руки; и под нею теперь, без меня уже высекли деревянную статую: здесь стоит сам Христос, иссеченный из дерева1.
Остановившись посередине круглеющей залы, увидите вы, когда вставятся стекла: из-за колонн проницают ее отовсюду цветные, неверные светочи, пропускаемые рядами оконных триптихов -- из очень толстого цветного стекла: фиолетового, ярко-красного, розового, зеленого, синего; в стекле врезаны линии посвящения; эта светопись (то есть живопись на стекле) образует искусство, изобретенное Штейнером; ярко-красные, синие и зеленые блики, колебляся лягут на гранные полукруги колонн; будет днем разливаться здесь красочный полусумрак, сверкая зигзагами прорезей света; и архитравные формы, и купол утонут в мерцающем красочном кружеве полусумерок; вечером, при электрическом свете погасятся стекла; и вспыхнут гигантские архитравные формы; и вспыхнет кровавая, красная краска из купола: там, в бурных высях, из ураганов огней -- Элогимы2 творят: свет и звук.
Я стою посредине огромного, круглого зала и созерцаю все формы: вон -- "Марс", вон -- "Юпитер" (колонны и архитравы посвящены здесь планетам; мы, резчики, называли их попросту -- "Марс", "Сатурн", "Солнце"; и -- говорили друг другу: "На чем вы работаете?" -- "На Юпитере"); и "Юпитер" и "Марс" -- архитравы, которые добросовестно мы вырезали под руководством жены моей Нэлли; на "Марсе" мы пичали нашу работу по дереву; помню: когда-то разлапые, архитравные формы, как допотопные носороги, стояли еще на земле -- под навесом сараев; мы целое лето, с утра и до вечера, взгромоздившись на них, выбивали из них изощренные плоскости: "Марс" и "Юпитер" мы вырезали непосредственно пред объявлением войны; эти формы на длинных, тяжелых цепях были вздернуты кверху, укреплены над колоннами; осень поенного года работали мы над наружными, надоконными формами; зиму же, взгромоздившись под купол и облепивши наш "Марс", дорезали его; всю весну и все лето 1915 года -- оканчивали "Юпитер"; "Юпитер" и "Марс" -- наши формы; люблю их, как малых детей своих; эти формы, как знать, -- не увижу я более: если увижу, -- увижу в иной обстановке; увижу их снизу: не поднимусь вновь под купол.
Прощайте же "формы", в которые я вколотил часть моей жизни: теперь она -- там, высоко-высоко-высоко; часть души моей выше меня самого!
Как же могли это все мы создать? Я не знаю. Я знаю наверное: если бы нас предупреждали заранее, что мы едем вырезывать именно эти огромные формы, мы не приехали б в Дорнах; показалось бы просто безумием приниматься за тяжелое дело; мы ехали в Дорнах, чтобы быть там полезными, не представляя себе, чем же именно; мне казалось, что если бы поручили мне подметать только щепки, и то я считал бы себя очень счастливым. Как же случилось, что мы это все вырезали?
Приехали в Дорнах мы первого февраля 1914 года; все первое время чертили и красили планы; потом, уже в марте (нас было еще человек двадцать пять: после съехались сотни работников), нас собрали в полуотстроенном помещении из бетона: пред капительною формою; Штейнер, вооружившись стамескою и наблюдая модельку из гипса, стал быстро вырезывать Сатурнову капитель, давая нам объяснения: мы, собравшися кучкой, следили внимательно за штрихом его острой стамески; такие сеансы не раз повторялись; впоследствии мы разбились на кучки; образовалось четырнадцать кучек из нас (по числу капителей); за каждой присматривал резчик-художник (член нашего Общества); быстро освоились мы; через месяц, в апреле, мы были разбиты на новые группы; и выбрали руководителей; каждая группа взяла архитрав; нам досталась дубовая масса для "Марса"; нас было четверо: я, Нэлли, сестра ее3, муж сестры; руководителем архитрава назначили Нэлли; она -- проверяла работу, она вычисляла, какое количество сантиметров дубового дерева нужно оставить; какое количество -- снять; доктор Штейнер, следя за работой, почти ежедневно нас всех обходил; он очерчивал плоскости углем; и объяснял все, что нужно.
Начальства же не было. Иоанново Здание строилось анархическим принципом: был оркестр инструментов; и был -- дирижер; указании давались, как импульсы, как посвящение в планы работы, но выполнение было -- свободно.
Иоанново Здание убеждает меня в том, в чем я сомневался всю жизнь: в коллективном строительстве; коллективное творчество осуществило Иоанново Здание.
Мы работали с девяти до двенадцати; ровно в двенадцать веселыми толпами мы опускались к кантине, под холм, где готовился вкусный обед; после мы отдыхали до двух в животечных беседах и в смехе порою или же забирались в густую траву; а в два часа шли на холм; далее, проработавши приблизительно два часа, шли пить кофе; с пяти до семи с половиной опять мы работали; после -- шли ужинать; по субботам и воскресеньям в сарае читал Рудольф Штейнер нам лекции: но бывали периоды, когда он читал каждый вечер.