Я помню: мы с Нэлли стояли на склоне; я жал руку Нэлли; и Нэлли ответила шепотом мне:
-- "Ты -- люби. Не забудь".
И показала глазами на Здание. Здание занавесилось тенями.
В белоснежном плаще, задымив папироской, бежала, как струночка, Нэлли в кудрявые яблони, к огонечкам; и огонечки пошли вправо, слева от нас; там проживал Штейнер13. Вон светится свет в его комнате; влево -- наш домик, присевший под яблони. Мы проживали как раз против Штейнера; с нашей террасы, бывало, мы смотрим: вон -- Штейнер проходит.
На перекрестке дорог -- тот же все силуэт; черноусый брюнет в котелке, горбоносый, циничный, куря сигаретку, стоит, укрываясь в тени; там всегда кто-то есть; кто-то бродит под окнами доктора Штейнера; и -- под нашими окнами.
Международные сыщики, как клопы, нас обсели: международное общество в годы войны -- преступление. Иоанново Здание -- школа шпионов.
КОМНАТА
Вот -- моя комната: чемоданы, бумаги; лежит недописанный "Котик Летаев"; архитектоника фразы его отлагалась в градацию кругового движения; архитектоника здесь такова, что картинки, слагаясь гирляндами фраз, пишут круг под невидимым куполом, вырастающим из зигзагов; но форма пришла мне под куполом Здания; пересечение граней, иссеченных форм воплотилось в словесную Эвритмию1; под куполом Иоаннова Здания надышался небесными ветрами я; здесь меня овлажнили дождями словесности: "Котиком". Вот -- он: я не в России его; для этого нужно лазурное небо Кампаньи2.
Просиживал здесь до зари я; и -- жег электричество; знаю: по этому поводу распускались нелепые слухи средь жителей Дорнаха: подозревали наш маленький домик, что он подает световые сигналы. Я, мучимый неуклонной бессонницей, открывал электричество в два часа ночи и принимался за "Котика"; выписки, нужные мне для работы, -- вот-вот они: выписки, если бы их обработать, составили б книгу; но их надо бросить: перевозить за собой нельзя их.
Я знаю: в бумагах, в набросках моих без меня (уезжали мы с Нэлли в Лугано)3 копались жадные руки; и господин в котелке, вероятно, просовывал нос в мои выписки, даже в стихи (я бумаги нашел в беспорядке); воображаю досаду "шпика", не понявшего выписок. "Шпик" был немец, француз или... "бритт". Эти выписки я запрятывал в яркого цвета бумаги; томились без ярости -- Нэлли и я, перемогая шестнадцатый месяц облезлые грязно-рыжие краски обой; их закрыл я лазурной глянцевидной бумагой; в прорези вставил пурпуровый глянец; так мой грязно-рыжий, домашний очаг превратился в прекрасную изразцовую комнату; на столах разбросал я градацию всевозможных цветов, подбирая бумаги, меняя цвета, оперение комнаты было текучим, как фразы, которые -- в "Котике"; в комнате все розовело и после -- все рдело; и голубое, и желтое, и однотонно-лазурное прогонялось по стенам: сигнализировал я цветами -- душевному миру во мне (не правда ли, это все материал для обвинения меня в шпионаже?).