Длился гул. Посредине пространства, под куполом -- нет, на лесах, высоко над землею, склонясь к капители, смотрел я, бывало: --
-- летели белейшие щепки в рыдающем гуде стамесок: направо, налево; и -- вниз; нападали стамески на мощные массы гранимого дерева; и я, зарываясь стамеской в продолбину формы, я -- думал: нам не осилить работы: срубить, прорубить, отрубить это все; и стояла вокруг -- молвь наречий -- английского, русского, шведского, польского, в визге хлеставших ударов; тащился согбенный работник с бревном на спине; вырисовывались из столба поднимаемой пыли угластые грани; и дзинкала очень часто стамеска, ударившись круто о гвоздь, переламываясь пополам; я спускался в точильню; антропософские дамы и девушки, с перемазанными в керосине руками, брались мне оттачивать слом; я опять поднимался наверх, чтобы прицелиться к форме; и снова:
-- "Снеси эту плоскость; да осторожнее -- не заруби..."
-- "Тут вот врезаться до шести сантиметров".
-- "Тут линия сходит на нет..."
-- "Полтора сантиметра -- вот тут..." --
-- Казалося мне, что все прошлое миновало бесследно; там где-то при переезде из Христиании умер писатель6; и "Леонид Ледяной" труп былого; мой труп хоронили в России: Иванов7, Булгаков8, Бердяев9, Бальмонт10, Мережковский11; не было никогда -- Петербурга, Москвы; то -- был сон, от которого я просыпался в веселую шлепотню молотков (в шлепотню молотков от создания мира); творили мы мир, высекая гранимые капители вселенной: Сатурн, Марс, Юпитер, Меркурий, Венеру.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Воистину: братство народов окрепло в живом громыханьи работы; над грозным потопом, залившим Европу, мы были вершиною Арарата в те дни; -- знаю, если бы из ковчегов, крутимых волнами, принесся бы ток голубей, он вернулся бы из Дорнаха с юной масличною ветвью.