Заколотилось, забилось усиленно сердце, как у влюбленного; чувствовал, что я что-то сейчас должен скрыть от отца: пробежали в сознании образы драмы-мистерии; и -- проблистали откуда-то, издали купола Храма Славы.
Стояла весна: задышали закаты; уже издышалася тайною грудь; и судьбины последних годин замаячили в воздухе; помню: О. М. Соловьева3 не раз посылала за мной; говорила она про набросок "Пришедший", про "Повесть" В. С. Соловьева, про то, что мне надо с ним встретиться.
Веяли майские жаркие дни; Дорогомилово загрохотало возами: переезжали на дачи, тащилися конки; и -- дребезжали звонками; я вдруг получаю записку; в ней сказано было, чтоб я поскорей приходил к Соловьевым: к вечернему чаю приедет В. С. Соловьев и прочтет свою повесть; заколотилось, забилось усиленно сердце; судьбины годин замаячили в воздухе. Я -- пришел; я с волнением пожимал неестественно длинную и бессильную руку Владимира Соловьева, с благожелательною быстротою протянутую; мне отчетливо показалось: я принят в сознанье Владимиром Соловьевым; переменился его проницающий взгляд: он с доверием поглядел на меня: потому что О. М. Соловьева теперь посвятила его в мои чувства; все это мелькнуло во взгляде его; и -- сказалось в пожатии руки; и сказалось в неловком молчаньи; оно наступило: В. С. Соловьев поглядел на меня вопросительно; заговорили о Ницше; раздался звонок; Соловьев законфузился: кто-то некстати пришел; и я видел, с какой добродушной беспомощностью, потирая свой лоб, он нашелся:
-- "Нельзя ли сказать, что сейчас будет скучное, неинтересное чтение?"
Помню: за чаем раскладывал он пожелтелые листки рукописи; невероятно шуршал, перебирая за листиком листик, кидаясь на них близоруким лицом; я сидел перед ним, закачавшимся над листами бумаги -- переутомленным, сожженным, снедаемым мыслью; уже стеклоглазые окна, багрясь, переполнились зорями: окна ломились от грохотов; дребезжали звонки громких конок; и колотилося сердце.
По мере того как читал он нам повесть, опять пробежали во мне затаенные образы драмы-мистерии; и проблистали откуда-то издали купола Храма Славы.
О, если бы помнить все миги, разъятые временем, через года возвращенные, многое прояснилось бы: голос услышал бы я:
-- "Жди Меня".
Он потом исходил из душистых полей; и впоследствии выслал навстречу мне вестника о приближении мистерии: Пэлли и я, мы внимали потом проходившему вестнику: в громыхающем Брюсселе; в Кельн за собою он вел; мы его услыхали на лекции Рудольфа Штейнера; и этот самый же голос во мне произнес "времена накопляются" в миг, когда я, выходя на площадку вагона, уставился восхищенно в лазурно-зеленые камни, покрытые мхом (под Бергеном); вздрогнул тогда я и поднял глаза; и увидел: вон там на площадке вагона, соседнего с нашим, лицо неописуемое, как пустыня, покрытое четко морщинами, перечерченное тенями; два глаза, мгновенно расширившись, бросили огненный сноп: посмотрели в меня бриллиантовым светом своим, поднимая в душе вихри жизненных сил и горя осветленным страданием мира; принадлежали глаза невысокого роста брюнету в широкополой, отчетливой шляпе; то был доктор Штейнер; я взгляда его не мог вынести; отвернулся к окну -- в блески солнца, в пурпуровый мох: "Времена накопляются: жди меня"... Вновь повернулся; и невысокого роста брюнета там не было.
Все то впервые восстало мне в те далекие времена, в миги чтения Соловьева; стояло, вперясь в меня, за словами, которыми мы обменялись; Владимир Сергеевич просил поскорей принести мой отрывок мистерии-драмы -- "Пришедший": хотел его выслушать (был уже первый час ночи); и мы отложили до осени чтение; и, прощаясь, пожал он мне ласково руки: