-- "До осени".
Летом угас он; но разговор -- неоконченный -- продолжался: в годах моей жизни; он длился в Норвегии, при постройке Иоаннова Здания; и при закладке его, совпадающей часом и днем с днем и часом открытия нашего Московского Общества4, в помещеньи которого я пишу эти строки; портрет Соловьева глядит на меня; и лицо дорогого учителя, высказавшего о Соловьеве такие большие слова.
Он продолжился, -- неоконченный разговор с Соловьевым: он длился всю жизнь; путь вел меня: от Соловьева к... Иоаннову Зданию.
Здесь, в куполах Иоаннова Здания, узнаю я и видение куполов... Храма Славы; бирюзовой любовью овеяли нас они с Нэлли; над бесплодною и каменистою местностью пролились благодатные ливни; и местности эти исходят юнейшими всходами; впечатленья от церкви продолжались в образе: из кремнистых нагорий, просохших пещерами, жрец, бросив все, вдруг стремительно бросился в бегство; измученный бесами люд, собираясь к пустым алтарям, ждал жреца: жрец, испуганно опрокинув алтарь, вдруг стремительно бросился в бегство: но издалека-далека пришел Кто-то новый на смену жреца; и посмотрел на болезненный люд бриллиантовым взглядом любви; был он принят за Бога; и приведен к алтарям; но от них отказался он:
-- "Алтари ныне пусты; и "боги", которые не были Богом, а бесами, ныне покинули их", -- проговорили так взоры его; проговорило лицо, неописуемое; два глаза мгновенно расширились, бросили сноп бриллиантов, угасли; что-то, блеснувши, стремительно опускалось на солнечных крыльях; и громкая весть разошлась: Человеком стал бог.
Так бы я уплотнил впечатление от Иоаннова Здания: впечатление вырастало на вахтах: от гранных, извивистых змеи и угластых цветов вырастало во мне впечатленье тепла: будто кто-то глядел в мою душу своим бриллиантовым взглядом; в полуночи, с фонарем, я, бывало, стою посредине колонного круглого зала; и -- проницаю миры перекладин, лесов легколетным лучом фонаря, мечущим светы туда и сюда; окидываю капители колонн, асимметрично стоящих на шестигранниках цоколей; хоры хоралов, поющих кристаллами дерева, рассказывают, бывало, себя: и допотопные брони животных -- вот, свесились; после, бывало, скрипя в темноте переносными досками, я поднимаюсь под купол, где море кровавых фонтанов огромною кистью изобразила мадам Перальтэ5: где Элогимы творят свет и звук; остановившись на уровне архитравов и направляя на них свой фонарь, я, бывало, слежу, как, срывался, гранные стены летают огромными змеями, как граненные, архитравные формы отчетливо прыгают на крутых полудужиях, упадая на ряд капителей.
Летающий луч фонаря озарит, остановится; подо мною сквозь щели -- обвал: бездна мрака; смотрю себе под ноги; вот -- оступишься, грохнешься и -- умрешь на бетонном полу.
Длится ночь: посредине пространства немых архитравов (и -- на одном с ними уровне) тихо стою, затушивши фонарь; слышно -- ветер, слетая в отверстия окон (внизу, подо мною), наполнит пространство рыдающим гудом: направо, налево, вперед и назад; нападает на бревна: безвещность летающих визгов.
Откуда-то снизу -- шаги; кто-то грузный, тяжелый заходит внизу; знаю: это -- Рюдин, ночной сторож; а вдруг -- не Рюдин? Скрипит балками старый Рюдин на коротеньких ножках, держа пред собой круглоглазый фонарик; мелькнут в струе света мне прочертни балок, колонна, приподнятый край капители; опять темнота; а в пространствах бетонного пола плывет над шагами фонарик.
Я скрипну -- шаги остановятся: старый Рюдин, -- начеку: