-- Сошествие Духа во мне...
-- "В день, когда ты покинешь меня: я -- паду. Не покинь, не забудь, люби, помни..."
И вот -- покидал ее я: не хотела она со мной ехать.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Помню: в тот вечер пришла жена опочившего Моргенштерна6; пришел с ней и Б.7, член А. О.8, пред которым с почтением склоняюсь я; передо мною его облик; и если бы вы захотели увидеть учителя, мейстера Экхарта9, -- в сюртуке, в черной шляпе с полями, читающего Моргенштерна в полях и ведущего беседы о Достоевском и Ницше, то -- поезжайте в Швейцарию, в Дорнах: вы там его встретите: педагога из-под Нюренберга; пред мудростью, пред подвигом жизни его, принадлежащего к нации "бошей", склоняю колени; в минуты уныния он поддержал меня здесь; я, бывало, просиживал с ним; басовая, густая, слегка грубоватая речь мне звучала пронизанной глубиною; казалось, слова его -- небо; извне голубые, они просквозили мне бездной; и наливалися силой огромные очи его, когда он, объясняя мне Фридриха Ницше, перебирал текст Евангелия от Иоанна; я явственно видел: передо мной -- не К. Экхарт. И нежно любил я его. Но посещение "немце м" меня, вероятно, отметили сыщики; и "брюнет в котелке" это видел; прибавился -- пункт обвинения: немецкий шпион, грязный "б о ш", посетил меня, русского, накануне отъезда на родину.
БЕРН1
В поместительной зале английского консульства милая дама любезного вида дала мне с товарищем2 по огромнейшей простыне, на которой мы должны были расписаться: тут были мельчайшие графы, заполнив которые мы сдавали отчет англичанам, кто мы; и -- года, цифры, адреса, даты, фамилии запестрели на этом листе; почему-то должен наполнить графы, не относящиеся к настоящему положению в мире, как-то: кто такой мой отец, моя мать, когда умер отец, какова до женитьбы фамилия матери; словом, то был формуляр для вписания жизни; была тут графа: о моем пребывании в враждующих странах; отметил, что был я и в Берлине (несчастный, что делал я? Ссылкою на Берлин я вписал себя в списки шпионов).
Листы унесли: нагловатый чиновник с ужимками Холмса -- вдруг вышел: -- окинувши нас неприязненно, пролетел мимо нас -- хлопнув дверью, и дрогнули стены, как будто был выстрел; развязаннейший жест представителя Англии был очевидно направлен по нашему адресу: мы показались злодеями (формуляр уличал); первый пункт: жить в Швейцарии подозрительно; пункт второй: подозрительно проживать здесь, в немецкой Швейцарии; третий: еще подозрительнее жить нам близ Базеля (Базель -- граница Эльзаса); четвертый: в пятнадцати километрах от нас упирался в Швейцарию Западный фронт. И так далее, далее.
Меня осенило впервые, что здесь, в этом консульстве, собственно говоря, мы преступники (братство, любовь, человечность, все лучшие чувства души -- шпионаж и измена); как доблестный представитель России, был должен я убить пришедшего к нам, а я дружески с ним говорил.
Но размышления прервались; наглеющий Холмс, открыв дверь, повелительно вызвал товарища; понял: "допрос" начался. Появление наше в английское консульство за разрешением нам вернуться в Россию, как призванных на военную службу, обиднейшим образом обернулось на нас; и чиновник посольства осмелился нас, джентльменов, поставить на равную доску с шпионами; мерзкое что-то; тянулись минуты; уже протекли полчаса; не возвращался товарищ. За дверью порой поднимались нахальные выкрики и негодующий возглас товарища, протестовавший; я ждал; отворилася дверь, и вошел человек, напоминающий по покрою костюма и шляпы -- типичного иезуита. Он, севши напротив меня, ел глазами меня; и -- улыбался цинически; все лицо его, неприлично уставясь в меня, говорило: "Ты пойман"... В моем иезуите проглядывали штрихи мне знакомых кошмаров; и мне показалось: схожу я с ума; все преграды распались; я -- Фауст; предо мною -- Лемур3. И тот приступ болезни, которой страдал я, меня охватил.