. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Здесь, на швейцарской границе, охватывал ужас; и вспомнились снова кафе; толстомордый француз мне напомнил швейцарца; прорезалось явственно тело удава сквозь тело его; надлежало мне тоже, как всем, подойти, согласиться на то, что предложат за столиком.
Удав -- мои страсти; ну, а француз, а граница -- не может же все это быть моей страстью, вдруг повылезшей: ниже сердца, которое ощутил вдруг пустым, поднималось чудовище: чувствовалось кишенье змеевых, свивавшихся масс...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Переползал хвост людей к роковому барьеру: к осмотру! И медленно передвигались мы, сжатые им; на спине, на затылке, на шее своей ощущал я прилипшие взгляды; и бестолочь в ночи слагала чудовищный абракадаберный бред; поднималось в душе что-то древнее: глухонемою бессонницей детских ночей, обнимающих жаром и заставляющих все существо распухать, и подсматривать, как за спиной обрушатся в спину забытые ужасы.
Я -- обернулся: глаза мои встретились с горбоносым брюнетом: --
-- брюнет
в котелке!
Тем брюнетом он был, кто стоял еще в Дорнахе на перекрестке дорог, наблюдая за виллою Штейнера и за окнами нашими, -- приседая, покуривая, неподалеку от спуска у купы деревьев; бывало, иду, -- укрывает лицо свое он. Его видывал в Цюрихе: поселился в моем отеле, -- стена со мной в стену; и вел себя тихо; и, просиди в своей комнате я целый день, я следов за стеною не мог обнаружить.