Армия султана под личным предводительством визиря была разбита в двух сражениях. В ней обнаруживался дурной дух; племена Малой Азии открыто взяли сторону победителя; константинопольское население волновалось и громко роптало против нововведений султана, желало торжества Ибрагиму; турецкий флот под командой того же Галиль-паши, который так неловко испортил удачно поведенные переговоры Муравьева, не принял боя, предложенного ему морскими силами Мехмеда-Али, и укрылся в Мраморное море; азиатские провинции с их крепостями быстро падали, одна за другой, перед победоносными египтянами; все средства защиты были истощены; посланники английский и французский, продолжая свои обещания, равнодушно смотрели на осуществление планов мятежного паши и на приближающееся падение Порты. Уже тогда только устрашенный султан осознал, где ему должно искать спасение, и обратился к нашему императору с усиленными просьбами о той помощи, от которой прежде так упорно отказывался. Известие о сем пришло в Петербург в воскресенье масленицы. Государь и императрица были в это время на танцевальном завтраке у графа Кочубея, пригласившего к себе все высшее общество столицы. Государь дважды удалялся из шумного собрания почти незаметно, всего на какой-нибудь час, а между тем ему этого времени достаточно было для передачи своих приказаний министрам иностранных дел, военному и морскому. В тот же вечер отправили курьеров с повелением уже готовой заранее бригаде плыть на линейных кораблях в Константинополь, под начальством того же самого генерала Муравьева, только что возвратившегося из египетской своей миссии. Всего через 12 дней он получил известие, а именно 8-го февраля, корабли наши, с двумя пехотными полками, артиллерией и несколькими сотнями казаков, уже плыли по Босфору, к крайнему удивлению иностранных посольств, к живой радости султана и к испугу всех приверженцев честолюбивых замыслов египетского паши. Хотя это неожиданное появление нашего вспомогательного отряда тотчас удержало Ибрагима от дальнейших действий, однако по новому ходатайству Порты и для большего еще обеспечения успеха в подкрепление к первой бригаде послали еще другую, также на судах, которыми увеличились наши морские силы под стенами древней Византии. Войска были высажены на Азиатский берег, против Терапии, а небольшой отряд турецкой гвардии, остававшийся еще в распоряжении султана, расположился возле нашего и отдан был под команду Муравьева. Между тем, при необходимости соединить в этой экспедиции под одно главное заведование часть политическую с управлением флота и сухопутного войска, в Константинополь был послан граф Орлов в качестве чрезвычайного посла. Султан осыпал его почестями; открытое и любезное обращение графа привлекло к нему все партии, и он внушил полное к себе доверие даже самым мнительным сановникам Порты, а дисциплина и отличное поведение наших войск изгладили все следы той недоверчивости, которую турки, по старинной своей ненависти к русским, не могли не ощутить на первых порах появления наших войск вблизи их столицы. Иностранные дипломаты, испуганные этим новым усилением нашего значения в таком крае, который Англия и Франция желали видеть подчиненным лишь своему влиянию, всемерно старались возбудить в умах султана и его советников прежний страх и прежние подозрения против России, но миновавшая опасность была слишком велика и помощь наша слишком действительна, чтобы их наговоры могли потрясти то чувство благодарности, которым Турция считала себя обязанной русскому императору.
Орлов заявил, что срок пребывания в Турции вверенных главному его начальству сухопутных и морских сил будет зависеть от поведения египетского паши, что последний обещал генералу Муравьеву прекратить неприятельские действия и возвратиться к покорности, что он не сдержал своего слова и что непременная воля императора Николая есть принудить его к тому; следственно, что иностранным державам, желающим удаления наших войск, остается лишь употребить свое влияние на Мехмеда-Али, и как только египтяне начнут отступать и обеспечат должным образом прочность мира, так и русские войска не замедлят оставить турецкие владения.
Твердый тон Орлова, приготовление нашего отряда к долговременной стоянке в занятых им местах, наконец доброе согласие, продолжавшее господствовать между нами и турками, убедили дипломатию, что ей остается только помогать Орлову в его намерениях. Иностранные посольства в Константинополе отправили нарочных офицеров к Ибрагиму с приглашением прекратить военные действия, а к отцу его с приглашением ускорить исходатайствование у Порты прощения его бунта.
Пока эти посланцы спешили в Египет, а по всем большим дорогам скакали курьеры с известием о прибытии нашего флота в Константинополь, граф Орлов давал праздники султану и послам, устраивал на берегах Босфора и на своих кораблях великолепные иллюминации и показывал туркам русские военные эволюции. Нашему веку дано было видеть необычайное зрелище русских войск, пришедших спасти Порту Оттоманскую, столетиями враждовавшую с Россией; войск, за три года до того заставлявших трепетать Константинополь, а теперь дружественно стоявших под его стенами; наконец русских судов, которых выстрелы раздавались у входа в пролив, защищавших теперь столицу Турции от мятежного паши, наперекор зависти и морскому владычеству Англии. Соединенные усилия посольств и страх, внушенный присутствием наших войск, скоро привели к решению вопроса. Мехмед-Али согласился признать себя вассалом Турции и платить ей дань. Ибрагим получил повеление отступить. Постановлено было точнее определить границы под гарантией заинтересованных держав, и все затруднения были устранены.
Орлов послал офицера Главного штаба Дюгамеля удостовериться в отступлении Ибрагима и объявил, что ждет лишь его донесений, чтобы возвратиться со своим отрядом в Россию. Никто не верил в близость отступления, однако едва только Дюгамель донес, что Ибрагим удалился до назначенного нами пункта, Орлов испросил прощальную аудиенцию у султана, и весь вспомогательный корпус уже плыл по Босфору, салютуя спасенной им столице. Иностранцы изумились столь точному исполнению данного слова. Дипломаты только еще обсуждали, как бы исторгнуть проливы из наших рук, а наши войска уже находились вне пределов Турции. Это великодушие заставило умолкнуть наших врагов, привязало к нам султана, увеличило значение наше на Востоке и страх, внушаемый нами Западу. Орлов заключил с Портой оборонительный и торговый трактат, по которому дарованы были и новые льготы коммерческим судам всех наций при проходе их через Дарданеллы и Босфор. По подписании трактата Орлов уехал, осыпанный подарками и изъявлениями благодарности ему и его монарху. Султан роздал ордена всем начальникам наших сухопутных и морских войск и установил особую медаль для всех офицеров, солдат и матросов, участвовавших в этой достопамятной экспедиции. Наш государь со своей стороны также велел выбить в память о ней медаль, которой были награждены все наши войска, находившиеся в Константинополе.
В ту же зиму, когда все это происходило на далеком Востоке, государь, не развлекаясь сими событиями, деятельно занимался своим постоянным трудом -- улучшением внутреннего управления государства. Кроме переформирования всех пехотных и кавалерийских полков нашей армии, вследствие дознанной опытами последних войн малочисленности их состава, на что при превосходном устройстве военной отчетности потребовалось не более нескольких месяцев, -- важнейшим событием этой эпохи было издание "Свода законов", приведенного к окончанию неусыпными трудами М. М. Сперанского под бдительным надзором самого государя. Этот огромный труд, столько раз со времен Петра Великого бесплодно переначинаемый, был наконец довершен всего в восемь лет.
31 января император Николай неожиданно явился в Государственный Совет и, заняв место между его членами, произнес длинную и подробную речь, поразившую всех своей ясностью, последовательностью и силой, о необходимости для России систематического Свода изданных в разные времена законов, еще сохраняющих свою силу. Он заключил ее тем, что этот Свод теперь окончен, и всякому члену предоставляется выразить свое мнение о его достоинстве и о той эпохе, с которой, по рассмотрении его во всех частях, он должен будет восприять свою силу. Министр юстиции Дашков представил некоторые замечания собственно на редакцию Свода, не оспаривая, впрочем, основной его идеи, и все прочие члены признали ее в высшей степени полезной. Сперанский и государь не отстаивали своей работы, сознаваясь, что и она, как всякое дело рук человеческих, может иметь свои недостатки. Положено было: Свод обнародовать, присвоив ему с этого же времени силу закона, и назначить двухлетний срок на представление от подлежащих властей всех замечаний, какие, по опыту и по знаниям их, могли бы представиться по той или другой статье. По окончании этого достопамятного заседания, государь, не выходя из совета, обнял Сперанского и надел на него снятую с себя самого Андреевскую звезду, в награду славного его труда, памятника долговечнейшего, чем все завоевания, столь часто обращающиеся в несчастие народов.
16-го мая государь предпринял новую поездку по своей Империи. Мы остановились прежде всего в Пскове, в котором он еще не бывал. Переночевав здесь и осмотрев на другой день общественные заведения, государь отправился в Динабург, где за окончанием уже всех работ он желал лично присутствовать при освящении крепости. Гарнизон и все расположенные в окрестностях войска были расставлены на вале, по всем извилинам куртин и бастионов. После торжественного богослужения в церкви все вышли на тот бастион, который предназначен был для поднятия крепостного флага, и когда последний взвился на верхе мачты, войска и крепостные орудия салютовали освящению этой величественной и грозной твердыни. Особенно примечательного случилось тут то, что в минуту окропления флага святой водой и потом поднятия его всех нас оросило дождем при совершенно чистом и ярко сиявшем небе. Солдатам это показалось особенным чудом, излиянием милости Божией на новую крепость, и их "ура" загремело от того еще громче. За сим государь, в предшествии духовенства со святой водой и в сопровождении своей свиты, обошел весь вал и все стоявшие на нем войска, Которые отдавали ему честь. Величественное это зрелище привлекло множество народа из всех окрестностей. В заключение церемонии войска, сойдя с вала, выстроились в колонны за эспланадой, где государь сделал им смотр.
Из Динабурга мы поехали в Ригу, по дороге на древний Кокенгузенский замок, лежащий на крутом берегу Двины. Во весь этот путь я находился в смертельном беспокойстве вследствие полученных с разных сторон сведений о покушении на жизнь государя, замышляемом будто бы именно в этой местности. Он, всегда уверенный в покровительстве Божием, не обращал на эти слухи, дошедшие до него, ни малейшего внимания и спал в коляске сном праведного. Я же, сидя возле него, беспрестанно глядел во все стороны и старался бодрствовать за него. Нам было писано из Лондона, Парижа и Гамбурга, а, кроме того, мы прочли в нескольких перехваченных письмах, что целое, довольно многочисленное, общество, состоящее большей частью из польских выходцев, поклялось лишить жизни государя, и что для исполнения этого гнусного замысла выбраны окрестности Динабурга и Риги. Я послал несколько человек вперед проведать дорогу, но убийце так легко скрыться под одеждой крестьянина или просителя, что часто один только счастливый случай может способствовать его открытию. Единственная предосторожность, дозволенная мне государем, состояла в том, что у нас на козлах сидел линейный казак, один из числа тех 20-ти, которые в Петербурге причислены к Гвардейскому корпусу.
Слух об этом замысле распространился и в публике; русские, путешествовавшие по Германии, писали о нем своим родственникам в Петербурге как о вещи гласной, для предварения о том государя. В Пруссии и Польше назначали эпохой убийства его именно эту поездку. Петербургская публика испугалась и умоляла меня со всех сторон о величайшей осмотрительности. Но с императором Николаем не могло быть речи о каких-либо мерах предосторожности: они были чужды его свойствам и тому беспредельному упованию, которое он полагал на Провидение. "Бог -- мой страж, -- говаривал государь в подобных случаях, -- и если я уже не нужен более для России, то Он возьмет меня к Себе!"