На этот раз все, однако же, миновалось благополучно. Мы прибыли в Ригу среди дня, проехав, по обыкновению, целую ночь. Рижские жители приняли государя тем с большим восторгом, что уже и в Риге стал известен названный слух. В следующее утро при разводе на эспланаде я заметил, что впереди народа везде становились с испытующим взглядом дворяне и почетнейшие граждане, как бы стеной окружая государя для ограждения его от злонамеренных попыток.
Войска, стоявшие в Риге, принадлежали к числу тех, которые так храбро сражались в Польше, под начальством графа Палена. Государь остался доволен им.
Осмотрев все заслуживающее его внимания и почтив присутствием бал в зале Черноголовых, государь отправился в Ревель. По выезде из Риги, нас очень удивило множество щеголеватых всадников, которые до половины второй станции то обгоняли нас, то ехали навстречу, не теряя из вида государевой коляски. Оказалось, что это были молодые дворяне и купцы, которые под видом прогулки рассыпались по всей дороге для сопровождения и возможного охранения государя. Он был чрезвычайно тронут таким знаком преданности, и эта свита отстала наконец от нас только по усиленным его настояниям.
У въезда в Екатеринентальский сад, в обеденную пору, нас встретило целое общество, приехавшее из Петербурга в Ревель, по уговору со мной, навестить меня в моем Фалле. То были датский посланник граф Блум, вице-канцлер граф Нессельроде, обер-шенк граф Мусин-Пушкин-Брюс, обер-церемониймейстер граф Воронцов-Дашков и граф Матусевич. Государь тотчас пригласил их к себе во дворец и очень весело принял эту веселую компанию.
Часть флота, стоявшая в это время на Ревельском рейде, своим присутствием еще более украшала и без того бесподобный вид с дворцового балкона. Государь, узнав, что императрица едет тоже в Ревель, чтобы сделать ему сюрприз, тотчас по окончании обеда сел один в маленькую фельдъегерскую бричку и поскакал навстречу своей супруге. Спустя несколько часов громкие "ура" возвестили их приезд. Императрица еще в первый раз была в Ревеле и в том дворце, который, быв некогда жилищем Петра Великого и его супруги, более века стоял в запустении. Император Николай и императрица Александра были первой императорской четой, поселившейся временно в этом дворце, после великих их предшественников.
Через день после своего приезда государь с императрицей почти- . ли посещением мой скромный Фалль. Это было 27-е мая, день перехода нашей армии через Дунай, в 1828 году. Государь, вспомнив о том, милостиво отозвался, что ему приятно провести этот день у меня. Сады, дом, его убранство, все понравилось государю. Перед обедом сделали большую прогулку, а за столом он умел придать всем истинную веселость и непринужденность. К ночи же мы целым обществом возвратились в Ревель.
На следующий день государь сделал смотр флоту, который салютовал из всех орудий. Императорский флаг также со времен Петра Великого не развевался на Ревельском рейде. Под вечер государь сел на один из кораблей эскадры и велел дать ей сигнал к отплытию. Очень слабый ветер медленно понес суда, и мы с берега долго могли любоваться этим величественным зрелищем. Императрица со свойственной ей приветливостью и лаской собрала вокруг себя всех моих петербургских гостей и все высшее ревельское общество, народ и дети толпились около нее; она со всеми разговаривала и радовалась общему усердию и веселью. После ужина императрица села на пароход "Ижора" и скоро догнала флот, следовавший к Свеаборгу, который государю хотелось ей показать. Оттуда они поехали вместе, водой же, в Петергоф, а я с моими гостями проехал прямо в Фалль и через несколько недель возвратился к отправлению моих обязанностей.
Слухи о польских злоумышленниках оправдались последствиями: в июне 1833 года явилось из-за границы несколько эмиссаров; одни из них прокрались в Царство Польское, и отсюда часть их успела проникнуть даже в Виленскую губернию; другие же, рассчитывая на сочувствие своих соотечественников, сбросили личину и вторглись вооруженной рукой в наши пределы со стороны Галиции, бросились на казачьи пикеты, оберегавшие пограничную линию, бесчеловечно умертвили нескольких солдат, захваченных ими врасплох в ближайших избах, и подняли знамя национального восстания. Собранный наскоро небольшой отряд пехоты и казаков устремился против этой шайки, упоенной ложными надеждами и шампанским. После нескольких ружейных выстрелов с обеих сторон эти полоумные патриоты обратились в бегство с той же поспешностью, с какой ворвались к нам. Некоторые из них были убиты, другие взяты в плен, а остальные спаслись лишь благодаря быстроте своих лошадей и близости границы. Точно так же и другие эмиссары, вкравшиеся к нам для воззвания к мятежу, разбежались во все стороны, и некоторые из них тоже были пойманы или выданы своими единоземцами. Так окончилась нелепая и гнусная попытка, послужившая только новым доказательством безрассудства этой нации. Несчастные ввели в беду многих своих родственников, равно как и мирных жителей, не донесших по слабости или по излишней доверенности об их убежищах. Суд над попавшими к нам в руки был короток: тех, которые обагрили себя кровью наших солдат, умертвили, других сослали или заключили в тюрьмы. Старались обвинять как можно меньше людей, и вскоре об этих безумцах вспоминали, лишь проклиная их за усилившиеся, по поводу их покушения, меры строгости и надзора со стороны правительства. Один из этих несчастных, по имени Шиманский, пойманный в Литве и осужденный к виселице, вымолил себе жизнь искренним раскаянием и показаниями, казавшимися чистосердечными. Его привезли в Петербург, где я говорил с ним несколько раз. Он излил передо мной, казалось, всю душу, назвал всех соучастников, передал мне все замыслы парижских революционных комитетов, средства, употребляемые ими для обольщения легкомысленных умов, требуемую ими присягу и даваемые ими их адептам инструкции, наконец показания свои заключил просьбой дозволить ему служить нашему государю, обещая при этом служить с тем же усердием и рвением, с какими служил делу, признаваемому теперь им самим за бесчестное и преступное. Я ему поверил, и он получил полную свободу, а его мать, бывшая в отчаянии от поведения сына и находившаяся притом в большой бедности, была успокоена назначением ей денежного пособия. Шиманский, растроганный таким великодушием, уехал в Германию и доставил мне из Берлина, а после из Франкфурта, весьма полезные указания о демагогических замыслах против России. По прибытии же в Париж, он вдруг написал мне гнуснейшее письмо, наполненное самых грязных ругательств против императора Николая и угроз против жизни того, кто избавил его от смерти.
Тем же летом мне доложили об одном молодом поляке, желающем сообщить мне наедине какую-то тайну. Я принял его в моем кабинете, и он сознался без всякой утайки, что приехал в Петербург с намерением отомстить за порабощенное свое отечество и освободить мир от тирана Николая. Лучшим доказательством того, что у него достало бы духу для исполнения такого замысла, может служить его настоящее сознание; слыша за границей о постыдном будто бы рабстве Польши и поверив всему сообщенному ему и прочитанному им там, он считал Россию несчастной, а государя ненавидимым. По приезде в Петербург, сойдясь с некоторыми своими соотечественниками, он с удивлением увидел их на свободе, некоторых на службе и в орденах и всех отдающих справедливость высоким качествам государя; что такое же удивление возбуждено было в нем благосостоянием, спокойствием и довольством жителей этой великолепной и обширной столицы, наконец, что посреди встреченных везде знаков любви и преданности к императору Николаю ненависть его превратилась в благоговение, когда он увидел государя, и теперь он пришел предать себя тому наказанию, какое заслуживает замышленное им преступление. Я отвечал, что его раскаяние и признание достаточно очищают преднамеренную им вину, что он остается на свободе и что о всем слышанном я доложу государю. Спустя несколько дней он был вытребован в Петергоф, и я вместе с ним вошел в кабинет его величества. Государь принял его с той простотой и с тем искренним прямодушием, которые всегда так поражали имевших счастье впервые видеть нашего монарха. Он расспросил молодого человека о его жизни и причинах его решимости. Поляк с ненарушимым спокойствием повторил все уже сказанное мне. На вопрос государя о будущих его планах он отвечал, что желает посвятить всю свою жизнь службе царской. "Где?" -- "В Царстве Польском"; и государь велел мне написать фельдмаршалу Паскевичу, чтобы он определил молодого человека на службу и употребил бы его по его желанию и способностям. Последний, вышед из государева кабинета в неописанном волнении, пожимая мне руку, сказал: "Я сумею заслужить такие милости и такое великодушие беспредельной моей преданностью".
В этом году еще один бич поразил Россию и дал государю новый случай обнаружить свою деятельность и свою отеческую заботливость о вверенной ему стране. Империя почти на всем ее пространстве была постигнута неурожаем, а в некоторых губерниях земля не дала ровно ничего. Травы погорели, хлеб не уродился, огороды стояли пустые, и даже картофель весь погиб. Многочисленные стада овец, главное богатство плодородных южных наших губерний, гибли тысячами от недостатка корма. Рогатый скот дох, и малороссийские крестьяне теряли с ним последние средства к существованию. На широких равнинах земли Войска Донского и на Кавказской линии лучшие и многочисленнейшие табуны лошадей исчезали за неимением ни пастбищ, ни даже воды, иссякшей от продолжительной засухи. Везде сельское население было доведено до крайности, и жителям многих местностей грозили все ужасы голодной смерти.