Государь настоятельно повелел Комитету министров озаботиться о мерах отвращения народных бедствий и обеспечения продовольствия и будущих посевов, разослал своих флигель-адъютантов для надзора за раздачей хлеба и денег наиболее нуждающимся. Снабдив начальников губерний и предводителей дворянства особыми полномочиями, велел открыть повсеместно казенные магазины и сделать значительные покупки хлеба в немецких портах для восполнения недостатка, наконец предназначил из государственного казначейства для покрытия настоятельных нужд свыше 20-ти миллионов рублей.
Невероятная деятельность государя, которую он умел сообщить и местным властям, спасла Россию от голода и еще более увеличила к нему любовь и благодарность.
Уже несколько лет сряду австрийский император Франц изъявлял желание лично познакомиться с нашим государем. Революции французская и бельгийская, безумный польский мятеж, который отозвался и в Галиции, волнения в Италии и Швейцарии, преобразовательные доктрины в Англии и порывы к общему равенству в Германии, -- все это вместе испугало венский Двор и заставило его забыть обычную свою завистливость к могуществу России и искать возобновить те связи с нею, которые в 1814 и 1815 годах возвратили Австрии ее независимость и первенство в Германии. Посол австрийский в Петербурге, граф Фикельмон, уже умел ловко и вместе прямодушно подготовить это сближение, указанное мудрой и предусмотрительной политикой, и необходимость которого сами мы давно видели.
Пруссия, всегда шаткая в своих планах, всегда возбуждаемая воинственным и неосторожным жаром своих принцев, в противоположность с постоянным спокойствием своего короля, раздвоенная в своих правительственных началах между монархической армией и либеральным средним сословием, также чувствовала необходимость снова присоединиться к старому союзу, воскресившему ее в 1814 и 1815 годах и представлявшему единственный якорь спасения против конституционных и демагогических идей, волновавших ее провинции.
Австрия и Пруссия сознали наконец, что император Николай был краеугольным камнем, о который должны были опираться сила монархических держав и мир Европы. Он один мог сопротивляться замыслам демократии и революционного движения, связавшего Лондон с Парижем.
Отсюда родилась мысль о личном совещании между монархами Австрии, Пруссии и России, с жаром воспринятая императором Николаем, постигавшим всю ее необходимость для поддержания мощной его рукой колебавшихся тронов. Но, чтобы не слишком встревожить прочие кабинеты созванием официального конгресса, он решился свидеться с императором австрийским и королем прусским порознь с каждым. Для этого свидания король прусский выбрал Шведт, а австрийский император городок Мюнхенгрец.
15-го августа, вечером, государь, взяв с собой князя Волконского, графа Орлова и меня, сел у Петергофа на пароход "Ижора". К рассвету мы были уже в открытом море и рассчитывали уже заранее день и часть нашего прибытия в Штеттин, куда отправили наши экипажи для переезда в Шведт. Вдруг стал разыгрываться ветер, и постепенно развилось страшное волнение, от которого наш легкий пароход, построенный лишь для прогулок между Петергофом и Кронштадтом, бросало, как мячик. К тому же "Ижора" вмещала в себе топлива только на трое суток, и при буре, замедлявшей наш ход, мы рисковали остаться в море без угля. Капитан судна объявил, что необходимо обождать конца бури, укрывшись в соседней бухте у Эстляндских берегов, и мы, покоряясь его приговору, принуждены были стать на якорь, в виду лесистых берегов, верстах в сорока от Ревеля. Качка была и тут страшная, ветер не ослабевал, стало очень холодно. Капитан крайне тревожился нашим положением, и сам государь начинал беспокоиться о потере времени, зная, что король приедет в Шведт к назначенному дню, а принц прусский уже выехал в Штеттин навстречу нам. Впоследствии мы узнали, что эта буря свирепствовала на всей Балтике и, потопив множество судов, дала повод иностранным газетчикам разгласить, что император Николай был поглощен волнами со всею своей свитой.
Уже с лишком двенадцать часов как нас нестерпимо качало на брошенных якорях, при ежеминутной опасности, если бы цепи порвались, быть выброшенными на утесистый берег. Ветер не переменял направление и продолжал гудеть все с одинаковой силой. Тогда капитан предложил, как единственное средство выйти из этого тягостного положения, идти по ветру, обратно в Кронштадт. Государь собрал нас в свою каюту на совещание и весело потребовал мнение этого импровизированного совета. Мы поспешили согласиться с капитаном, и "Ижора" быстро понеслась к Кронштадту, к великой радости Волконского, небольшого охотника до бурь, тут же закаявшегося ехать когда-нибудь впредь водой. 17-го, вечером, мы прибыли в Петергоф, но нашли его уже опустевшим. Двор уже переехал в Царское Село, а у пристани не было даже катера, чтобы перевезти нас на берег. Государь со мной переехал туда на маленькой пароходной гичке и тотчас отправился в дрожках в Стрельну, откуда полетел на перекладной в Царское Село, велев мне ехать в Петербург для приготовлений к поездке в Пруссию сухим путем. Буря на суше была так же сильна, как и в море; в Петербурге вода, чрезвычайно повысясь в Неве и в каналах, затопила несколько кварталов, а ветром поломало и вырвало с корнями множество дерев. Все в городе трепетали за жизнь государя, и известие о его благополучном возвращении распространило общую радость.
На другой день вечером государь и я уже катились в коляске по Нарвскому тракту. Лошади были заготовлены везде на мое имя, и мы пронеслись, не останавливаясь, до прусской границы. На станциях в России, разумеется, узнавали государя, а в Таурогене управляющий таможней, не зная, что заключить из такого инкогнито, ограничился глубоким поклоном нашей коляске. Проехав с такой же быстротой через Тильзит и Кенигсберг, мы только в Эльбинге вышли из коляски, чтобы позавтракать, пока смазывали колеса. Государь продолжал, к большому своему удовольствию, разыгрывать роль моего адъютанта, что часто давало повод к смешным сценам с почтмейстерами. Проскакав таким образом пятеро суток, ни разу не обедавши, мы остановились на той станции, где дорога в Шведт отделяется от Берлинского шоссе, чтобы выбриться и сменить белье. Здесь, пока хозяйка готовила нам кофе, почтмейстер вступил в разговор с мнимым моим адъютантом, который занимался своим туалетом стоя, тогда как я преспокойно сидел за столом. На вопрос, есть ли в Шведте какие-нибудь сведения о плавании государя, почтмейстер с самодовольным видом рассказал о полученном им сию минуту частном письме, извещающем, что русский император вчера благополучно сошел на берег в Штеттине, к успокоению чрезвычайно тревожившейся о нем королевском фамилии. "Слышите ли, генерал?" -- сказал мне государь. -- "Слава Богу", -- ответил я и благодарил почтмейстера за добрую весть. На третьей станции оттуда, государь оделся в прусский генеральский мундир, и остальную до Шведта дорогу сидел один, в приготовленной для фельдъегеря бричке. Я старался не отставать от него в нашей коляске, но он ускакал далеко вперед, и в то время, как король предавался жестокому беспокойству, а наследный принц не сходил с плотины у гавани, чтобы тотчас дать знать, когда покажется "Ижора", -- государь вдруг появился в Шведтском дворце совсем с противоположной стороны. Радость о его прибытии была общая, как в королевском семействе, так и между всеми военными и жителями, знавшими, какой опасностью буря угрожала зятю их короля.
В Шведте, сверх членов королевской фамилии и наследного принца Мекленбург-Стрелицкого, супруга сестры нашей императрицы, находились только герцог Кумберландский, первый генерал-адъютант короля Вицлебен и прусский министр иностранных дел Ансильон.