Нас поместили во дворце, где в 1805 году, т. е. 28 лет тому назад, при возвращении корпуса графа Толстого из Ганновера в Россию, мы были представлены королю, дотоле союзнику Франции, а тут вдруг решившемуся перейти на нашу сторону и объявить себя против Наполеона, за что сей последний через год отомстил занятием всей Пруссии и принудил короля удалиться в Мемель. В то время, еще очень молодой, я был очарован красотой королевы и старался посредством ее фрейлин отвлечь ее от союза с Францией и побудить действовать в том же смысле своим влиянием на короля. На несчастье Пруссии, это нам тогда вполне удалось. Теперь я был снова в том же дворце с моим могущественным монархом, также искавшим склонить прусский кабинет к совершенному единодушию с русским, чтобы соединить силы обеих держав для отражения всякого нападения извне и для совокупной борьбы против революции, где бы она ни зародилась.
Ансильон с самых первых минут разговора развил довольно многословно и в изысканных фразах свои политические идеи, свои опасения и надежды; он заключил тем, что уже настало время перестать быть снисходительным к разрушительным доктринам, угрожающим Германии и целой Европе, и что только посредством теснейшего союза между Россией, Австрией и Пруссией можно остановить разлив тех конституционных утопий, которые со времен хищнического занятия французского престола Людовиком-Филиппом увлекают все умы и колеблют все троны. Генерал Вицлебен выражался менее сильно и короче, из его слов проглядывало опасение разрыва с Францией и с немецкими либералами, которых силы он, впрочем, преувеличивал. Вицлебен был орган добрых начал своего монарха, который ясно видел зло и вполне постигал действительнейшие средства к его искоренению, но которого лета, прежние несчастья и теперешние привычки побуждали желать мира и страшиться войны. Ансильон, напротив, являлся органом наследного принца, некогда его питомца, который, подобно младшим своим братьям, считал прусскую армию первой в мире и требовал войны, как требовали ее прусские принцы и генералы перед Йенской битвой. Самые события доказали, однако же, что и Ансильон прикрывал известными фразами лишь свою слабость или отсутствие доброй воли. Когда государь изъявил свое положительное желание, чтобы прусский министр ехал с ним в Мюнхенгрец для поддержки его в переговорах с австрийским правительством, то Ансильон, видя, что в настоящем случае уже нельзя отыграться словами, прямо отказался сопутствовать императору Николаю, прибавив даже крайне неловко, что его присутствие в Мюнхенгреце не соответствовало бы достоинству короля. "Как! -- вскричал тут наш государь. -- Так меня смеют обвинять в таком требовании, которое унизило бы достоинство моего тестя?" и, увлеченный крайним раздражением, в присутствии принцев, в весьма сильных выражениях излился против наглого министра. Между тем, сам король избегал всякой серьезной беседы с государем, ограничиваясь одними свиданиями с ним в семейном кругу и изъявлениями ему самой нежной, истинно отеческой внимательности и дружбы, потому и переговоры принимали более вид сплетней, в которые все вмешивались без толка и без результата, всякий по личным своим видам и убеждениям. Государя все это глубоко огорчало, тем более, что сам он изъяснялся со всей искренностью и прямотой, свойственными его характеру, его привязанности к королю и его сочувствию к судьбам Пруссии, политическому существованию которой грозили гораздо большие опасности, чем Австрии и особливо чем России. Эта бесплодная болтовня подняла в нем желчь, и он внезапно занемог.
Тут, по своему обыкновению, он заперся в своей комнате, лег на дорожную постель, состоявшую всего из кожаного мешка, набитого сеном, и запретил кого-либо к себе впускать, даже и врача, так как собственный его доктор, Арендт, дожидал нас с прочими особами свиты за несколько станций от Мюнхенгреца. Испуганный камердинер прибежал сказать мне, что государю очень нехорошо. Я вошел к больному без доклада и с большими усилиями едва убедил его принять королевского доктора, который пощупал пульс и, прописав лекарство, объявил мне, что государь в опасности. Окаменев от ужаса, я не знал, на что решиться: послать ли нарочного за Арендтом, который во всяком случае поспел бы не прежде двух суток, или пригласить другого доктора из Берлина, так как королевский доктор, по отзыву нашего посланника при прусском Дворе, Рибопьера, не пользовался особенной репутацией. Все члены королевского Дома собрались в аванзале в смертельной тревоге. Государь уснул, и я через щель в дверях следил за всеми его движениями. Когда он проснулся, я вошел к нему в душевном волнении и доложил, что король с нетерпением желает его видеть. При этих словах государь вскочил с постели, потребовал одеваться, и сам твердой поступью пошел к августейшему своему тестю. Все наши беспокойства разом прекратились, и я снова занялся дорожными нашими сборами.
После решительного отказа Ансильона ехать при государе, необходимо было употребить с нашей стороны все старание, чтобы Пруссия на мюнхенгрецкое свидание назначила какое-нибудь другое доверенное лицо, без чего союз трех держав, -- главная цель нашей поездки, -- остался бы без всякого внешнего проявления. После продолжительных толков и колебаний и довольно ясно выказанного Пруссией равнодушия, решено было, чтобы ехал наследный принц, но только до прусской границы, где ему остаться, в ожидании приглашения австрийского императора в Мюнхенгрец. Желание государя, следственно, исполнялось, и для Европы, следившей за обоими этими свиданиями, они свидетельствовали об единодушии, господствующем между тремя монархами. Нам, однако же, дело представлялось в ином виде, открывая печальную перспективу на слабое сотоварищество Пруссии и на малонадежную помощь ее кабинета, всегда шаткого, хитрого и недоверчивого. Король, все члены его Дома, несколько генералов и офицеров питали искреннюю привязанность к нашему государю, но могущество России внушало всем зависть; тщеславие пруссаков не позволяло им искать в нем благотворного оплота. Принцы и молодое поколение офицеров слишком на себя надеялись; мечтая о военной славе, они домогались войны с Францией. В этих видах они склонялись к союзу, видя в нем лишь средство к нападению, тогда как в сущности союз предназначался для избежания войны, столь горячо желаемой французскими и немецкими революционерами.
Образ нашей жизни в четыре дня, проведенные в Шведте, был довольно однообразен. Собирались к завтраку, потом в час к обеду, за которым сидело до 50-ти человек, и в 5 1/2 к чаю, после которого разыгрывались маленькие фарсы в дворцовом театре, затем ужин, и в 10 все расходились.
Государь при всех поездках обыкновенно пускался в путь в полночь; но ввиду недавнего нездоровья государя король уговорил его выехать в 10 часов утра, 27-го числа. Он поехал с наследным принцем, а я с полковником Грёбеном. В следующую ночь мы испытали всю прелесть нешоссированных дорог и неловкости немецких почтарей. Государя завезли в поле, а меня опрокинули, при чем сломалась коляска, и почтальон сильно ушибся. Принц прусский был взбешен этими неприятными приключениями, заставившими государя пожать плечами, а меня -- с сожалением вспомнить о поездках наших по России.
На последней прусской станции, где наследный принц остановился в ожидании приглашения австрийского императора, государя встретил посол наш при венском Дворе, Татищев, которого он посадил с собой в коляску до Мюнхенгреца. Императоры сошлись друг с другом очень приветливо и со всевозможной искренностью. Престарелый и почтенный Франц, Нестор коронованных глав в Европе, был видимо тронут, заключая в объятие молодого преемника того Александра, которого помощь возвратила ему потерянную державу и дружбой которого он всегда так дорожил. Николай Павлович, со своей стороны, тотчас и со всей искренностью вступил в роль нежного и почтительного племянника, смотревшего на императора Франца, как на брата и сослуживца императора Александра, которого, по разности лет и по двадцатипятилетнему его царствованию, наш государь всегда считал истинным своим отцом. Столь же искренна и сердечна была и встреча с императрицей, трогавшей каждого заботливой любовью к августейшему своему супругу. Пытливый взгляд австрийских царедворцев с первых минут убедился в совершенном согласии, водворившемся между обоими монархами, а непринужденная скромность нашего государя и почтительная его предупредительность к их императору, льстя народному самолюбию, вскоре уничтожили все предубеждения против русского самодержца, посеянные ложью и недоброжелательством.
В Мюнхенгрец не был приглашен никто из прочих членов австрийского Дома, и вообще старались придать этому свиданию как можно менее блеска в обстановке; поэтому выбор самого места свидания и пал на этот незначительный городок, собственность одного из соименных потомков знаменитого в Тридцатилетнюю войну Валленштейна. Оба монарха помещались в обширном замке, в котором нашлось еще довольно места и для великой княгини Марии Павловны, приехавшей в Мюнхенгрец с супругом своим гросс-герцогом Веймарским для свидания с государем. Прибывший несколькими днями позже герцог Нассауский остановился в местечке. Он познакомился с Николаем Павловичем в последние годы царствования императора Александра и особенно дружески с ним сошелся.
Опередивший нас несколькими днями граф Нессельроде уже до нашего приезда вошел в переговоры с князем Меттернихом, стоявшим на деле, по достоинствам своим, во главе венского кабинета. Князь, судивший о нашем государе не по газетным возгласам, а по его действиям, питал к нему самое глубокое уважение, а император Николай, со своей стороны, имел высокое мнение о талантах и ловкости этого старого кормчего искусной и лукавой австрийской политики. Оба готовились к свиданию с некоторым смущением, в чем после и сознались друг другу. При этом свидании, происходившем в первое утро после нашего приезда, государь ясно и прямо изобразил Меттерниху критическое положение, в которое Европа поставлена самими ее монархами, находящимися под гнетом постоянного опасения либералов, заимствующих главную свою силу от недостатка единодушия между Австрией и Пруссией, тогда как соединившись искренно между собой и с Россией, эти три державы могли бы остановить поток революции, обуздать Францию и Англию и сохранить спокойствие или, в последней крайности, одолеть знамя мятежа и подавить, по меньшей мере, в собственных своих владениях возрастающие плевелы новой пропаганды. Государь продолжал далее, что Россия, как менее других государств подверженная опасности, имеет в виду главным образом интересы Австрии и Пруссии, что она отнюдь не хочет вмешиваться в политические распри, до нее прямо не относящиеся, желая лишь быть надежной опорой для своих союзников, но что не допустит также чужого вмешательства в вопросы, непосредственно до нее касающиеся, как, например, польский и турецкий; наконец, что решение последнего вопроса должно принадлежать исключительно России с Австрией, как единственным державам, коих владения смежны с турецкими.
Князь Меттерних был изумлен поразительной верностью картины, нарисованной ему императором Николаем, и признал его виды и намерение столь справедливыми и полезными в особенности для Австрии, что поспешил и по чувству и по рассудку изъявить полное свое согласие с ними и, поблагодарив государя, торжественно поручился за дружественное и искреннее содействие своего монарха к их исполнению. Когда они вышли из кабинета, все уже были собраны к обеду. Я коротко знал Меттерниха в 18** году в Париже, где сблизили нас любовные интриги; мы сошлись, следственно, как старинные знакомцы. "Мюнхенгрецкие конференции окончены, -- сказал он мне, -- бывало, на таких съездах толковали и марали бумагу по целым месяцам, а у вашего государя другая метода. Он в один час все покончил и решил, так что мне к сказанному им не остается ничего прибавить". Старый дипломат всячески превозносил русского императора и рассказывал всем, что сделался его министром, так как сего требовали интересы Австрии и всей монархической Европы. Действительно, Нессельроде не мог довольно нахвалиться тем, как с этим пор Меттерних вел дела, между ними не было больше никаких споров, все шло с общего согласия, и кабинеты венский и петербургский совершенно соединились в своей охранительной политике.