В это время Москва была напугана частыми пожарами, повторявшимися в разных частях города. Приписывая эти пожары то злоумышленникам, то мщению поляков, простирая даже подозрение на полицейских чиновников, жители проводили ночи без сна, укладывая свои пожитки и частью выезжали из города. Было поймано несколько мошенников, и по Москве разнеслись нелепые слухи об открытиях, сделанных будто бы на следствии. Распространившийся в древней столице панический страх скоро привлек в нее нашего неутомимого государя. Мы приехали туда поздно вечером, к изумлению, но и к великой радости всех жителей. Утром, когда государь пошел пешком на поклон святыне Кремлевских соборов, обычная толпа теснилась по его пути, наполняя воздух восторженными кликами. С его появлением возвратилась к москвичам успокоительная надежда, что пожары прекратятся, и весь город превозносил доброго царя, никогда не забывающего своей первопрестольной столицы в часы испытаний. Со всем тем, на другой же день вечером загорелся в Замоскворечье деревянный дом, окруженный множеством таких же. Государь взял меня с собой, и мы прибыли на пожар почти вместе с пожарными трубами. Он лично принял команду над ними и распоряжался, стоя посреди узкого загроможденного двора, у самого пламени. Пожарные в его присутствии работали с неимоверным усердием и бесстрашием и менее чем через полчаса осилили огонь. Сгорел только охваченный огнем дом. Два дня спустя загорелось снова, на бульваре близ казарм. Государь прибыл туда с той же поспешностью, и в несколько минут дом, горевший, как костер, был разобран до последнего бревна, и огонь потушен. Несмотря на увеличившуюся темноту, толпившийся вокруг пожарища народ тотчас узнал отъезжающего царя и с громкими "ура" долго бежал за его коляской.
Напоследок открыли, действительно, несколько зажигателен. Суд над ними был короток, и их прогнали сквозь строй на месте преступления каждого. Эти наказания успокоили жителей, не сомневавшихся, что виновные были открыты только благодаря высочайшему присутствию. Пожары прекратились, а с этим вместе возвратились сознание безопасности и чувство доверия, выражавшееся в благоговейной благодарности к избавителю города, совершившему в несколько дней то, чего полиция не могла достигнуть целые месяцы.
Пробыв в Москве шесть суток, половину которых государь посвящал, как всегда, обозрению общественных заведений, мы вернулись в Петербург.
1834-й год
С наступлением зимы начались, как всегда, балы и увеселения. Все, кому общественное положение дозволяло приглашать к себе императорский Дом, наперерыв, друг перед другом, спешили пользоваться этим правом. Императрица, милостиво принимая такие приглашения и внося везде с собой веселость и непринужденность, с каждым годом приобретала более и более любви в народе. Все существование ее, казалось, было посвящено единственно счастью ее супруга и детей, общественной благотворительности и желанию всем быть приятной. Обожаемая семейством и приближенными, не вмешиваясь никогда в дела, как разве для исходатайствования у государя какой-нибудь милости или прощения, она являлась в глазах своих подданных земным ангелом и идеалом домашнего счастья. Но пока Россия наслаждалась всеми благословениями мира и отеческого правления, постоянно двигавшего все части вперед, пока у нас все совершенствовалось и народные сословия скреплялись общей любовью к престолу, -- остальная Европа бушевала, и народы ее были раздираемы духом партий и политическими учениями, резко одно другому противоположными.
В Англии, к ториям и вигам, которых старинная вражда ожила теперь с новой силой, присоединились третья партия -- либералов, осуждавших древнюю английскую конституцию и, в желании своем все преобразовать, слепо стремившихся к анархии и народным смутам. Во Франции беспрестанно возобновлялось кровопролитие, и вся мудрость нового короля не могла избавить ее от вечного междоусобия. Легитимисты, верные семейным преданиям, требовали воцарения Генриха V-го, доктринеры -- охранения хартии в том виде, как она была пересоздана революцией, возведшей на трон Людовика-Филиппа; республиканцы -- возвращения ко временам Директории; анархисты -- просто беспорядка; наконец наполеонисты, сами не зная, чего хотели, горевали о том, что миновалось время завоеваний и грабежей. Все эти партии во взаимном их столкновении глубоко ненавидели друг друга, и каждая стремилась к возобладанию над прочими. В Париже беспрерывно являлись охотники, старавшиеся возмутить народ; национальная гвардия то и дело созывалась для разгона сборищ или для усмирения бунтов. Линейные войска, которым все это смертельно надоело, только и выжидали минуту, чтобы раз навсегда покончить дело с мятежниками. Король, лавируя между всеми этими партиями, старался только о том, чтобы не давать им воли, обуздывать разрушительные их страсти, сохранить мир и образом своих действий приобрести доверие европейских кабинетов. Лондонские и парижские журналы, со своей стороны, продолжали возбуждать умы против России и проповедовать общий крестовый поход для устранения ярма, которое, по их словам, император Николай усиливается возложить на весь мир.
Португалия, под гнетом коварного покровительства Англии, все еще была разделена на два враждебных стана, боровшихся между собой из-за двух претендентов на ее корону: дона Педро и дона Мигуеля. В Испании неблагоразумная королева, в одинаковой степени жаждавшая и власти и удовольствий, была свидетельницей отступления своей армии перед доном Карлосом, явившимся из Англии, чтобы потребовать обратно свои права на престол своего государства. Простой офицер, Зумалакареги, один приуготовивший и усиливший партию претендент, уже успел приобрести военную славу и сделаться надеждой испанцев, привязанных к своим привилегиям и к древнему роду своих королей.
Италия волновалась при содействии парижской пропаганды и кар-бонаризма, с каждым днем более и более усиливающегося в Неаполе, в Риме и на севере полуострова. Только 80-тысячная армия удерживала явное восстание.
Швейцария являлась деятельным притоном демагогических обществ; итальянцы, поляки, французы и немцы учреждали там свои сборища и увлекали в свои разрушительные замыслы даже мирных туземцев этого края, столь долго слывшего образцом истинной свободы. Толпа бродяг ворвалась оттуда в Сардинские владения, но вскоре, обнаруженная и рассеянная, вернулась в Швейцарию для приготовления там новых средств к беспорядкам и междоусобной вражде.
Южная Германия была наполнена легко воспламеняющимися материалами. Сходбища недовольных устраивались там почти публично, и во Франкфурте, например, дошло до того, что шайка молодых безумцев напала вооруженной рукой на гауптвахту. Шведтское и Мюнхенгрецкое свидание возвратили, однако же, некоторую бодрость германским владетелям, и бунтовщиков везде преследовали и усмиряли.