-- Бесповоротно.
-- Я так рада. Никогда не могла я понять, почему...
-- Выслушай меня, -- сказал он. -- Что мне оставалось делать? Я был богат. Был пресыщен жизнью. У меня не было сильных привязанностей. Увлекался искусством, но не до самозабвения. Ты, может быть, скажешь, что мне следовало заняться благотворительностью. Увы, я не рожден для этого. Благотворитель без соответствующего к тому дара обычно сеет больше зла, чем добра. Мог я, конечно, заняться делами, но это привело бы только к удвоению моих миллионов, удовлетворения же я бы не получил. В то же время унаследованное мною от отца стремление -- типичное американское стремление -- быть чуточку умнее и сообразительнее другого, толкнуло меня на путь моих проделок. Оно было неотъемлемой частью моего характера, а от своего характера далеко не уйдешь. Мои похождения, как допинг, возбуждали меня, и хотя они часто были прибыльны, прибыль эта не была очень значительной. Короче -- они развлекали меня, приносили мне радость. Кроме того они дали мне тебя!
Ева снова улыбнулась, на этот раз молча.
-- Но теперь-то ты от них совершенно отказался? -- спросила она.
-- Совершенно, -- ответил он.
-- Ну, а как же тогда обстояло дело с ложей? -- поставила она вопрос ребром.
-- Я собирался рассказать тебе обо всем, но как... каким образом ты узнала об этом? Как догадалась?
-- Ты забываешь, что я все еще журналистка, -- последовал ответ, -- и все еще состою в числе сотрудников нашей газеты. Я проинтервьюировала сегодня вечером Мальву и от нее кое-что узнала. Сначала она подумала, что мне все известно, когда же убедилась в обратном, то замолчала и посоветовала обратиться за подробностями к тебе.
-- Скандал, происшедший прошлой осенью на последнем гала-спектакле, дал мне мысль выкинуть штуку с местами в этот раз, -- начал свое признание Сесиль. -- Я знал, что места можно получить от некоторых чиновников министерства изящных искусств и что большая часть приглашенных всегда готова продать их. Ты себе представить не можешь, насколько продажны некоторые круги в Париже.