Между тѣмъ наступила ночь темная, ненастная. Положеніе Митсоса было критическое. По всѣмъ вѣроятіямъ, костеръ, такъ прожогъ, что не было возможности его зажечь. Но тутъ юноша вспомнилъ, что Петровій оставилъ ему фляжку со спиртомъ. Но не успѣлъ онъ достать ее, какъ услышалъ невдалекѣ шаги какого-то человѣка, поднимавшагося по горной тропинкѣ.
Кто бы это былъ? Едва ли это могъ быть какой нибудь отставшій грекъ или гонецъ отъ Петровія, или заблудившійся поселянинъ; скорѣе всего на лагерь набрелъ какой нибудь турокъ, и Митсосъ, выйдя изъ шалаша, сталъ озираться во всѣ стороны. Почти въ ту же минуту сверкнулъ въ темнотѣ огненный языкъ, и пуля, пролетѣвъ мимо его головы, вонзилась въ одну изъ жердей шалаша.
-- Кто идетъ?-- воскликнулъ Митсосъ, взводя курокъ у своего пистолета, но вмѣсто отвѣта послышался второй выстрѣлъ.
Юноша спрятался за уголъ шалаша и сталъ поджидать, чтобъ невидимый врагъ подошелъ поближе. Но шаги стали удаляться, и Митсосъ пустился въ догоню за незнакомцемъ, который очевидно былъ турокъ и могъ оповѣстить Спарту о наступленіи на Каламату возставшихъ грековъ.
Спустя три минуты, Митсосъ догнала, своего врага. Тотъ остановился и выстрѣлилъ въ него изъ ружья, но не попалъ, и также безплоденъ былъ второй выстрѣлъ изъ пистолета. Онъ еще разъ прицѣлился изъ ружья, и юноша видя, что ему грозитъ вѣрная смерть, съ отчаянья бросилъ ему въ лицо изо всей силы пистолетъ. Онъ зашатался, забрызганный кровью, а Митсосъ бросился на него, выхватилъ изъ его рукъ ружье и нанесъ ему смертельный ударъ прикладомъ по головѣ. Онъ грохнулся на землю, и юноша почувствовалъ на своихъ рукахъ и одеждѣ что-то мокрое, мягкое. Онъ остановился, чтобъ убѣдиться, дѣйствительно ли убилъ турка, а потомъ бѣгомъ пустился къ маяку.
Только теперь онъ увидалъ, что у него на рукѣ была рана, изъ которой текла кровь. Онъ оторвалъ оіъ рукава рубашки кусокъ полотна, перевязалъ рану и, захвативъ уголь и спиртъ, продолжалъ свой путь къ маяку. Какъ онъ ожидала, костеръ совсѣмъ промокъ, и невозможно было его зажечь. Конечно, съ помощью углей, еще тлѣвшихъ въ его шапкѣ, и спирта можно было поддержать огонь, но надо было прежде всего получить этотъ огонь, а это было невозможно, такъ какъ все вокругъ пропиталось дождемъ.
Неожиданно свѣтлая мысль озарила голову Митсоса: онъ снялъ съ себя рубашку, которая оставалась сухой, завернулъ въ нее угли и сталъ дуть на нихъ изъ всѣхъ силъ. Наконецъ появился маленькій огонекъ; Митсосъ подлилъ въ него спирта, и огонь весело запылалъ, пожирая рубашку. Тогда юноша запихалъ ее въ самую середину костра, гдѣ еще находилось сухое топливо и сталъ сверху поливать спиртомъ. Мало-по-малу дрова загорѣлись, и Митсосъ старательно поддерживалъ пламя спиртомъ и сухими полѣньями, которыя онъ выхватывалъ изнутри костра и бросалъ въ огонь. Наконецъ весь костеръ представилъ пылающую груду, которую не могъ затушить дождь, все болѣе и болѣе ослабѣвавшій.
Тогда Митсосъ почувствовалъ въ спинѣ холодъ, такъ какъ дождь пронизалъ его обнаженное тѣло, а въ груди боль отъ огня, противъ котораго онъ не принималъ никакой предосторожности. Мысль о великомъ дѣлѣ, которое онъ совершалъ, объ освобожденіи Греціи, которое предвѣщалъ свѣтъ этого маяка, не давала ему до сихъ поръ времени подумать о себѣ. Теперь онъ отскочилъ отъ костра, и глаза его неожиданно остановились на горизонтѣ.
Что это такое? На самомъ горизонтѣ свѣтилась какая-то большая звѣзда. Нѣтъ, это не могла быть звѣзда. Она находилась слишкомъ низко, и свѣтъ ея былъ красный. Къ тому же за ней чернѣлась гора. Очевидно, это былъ отвѣтный свѣтъ маяка въ Бассѣ.
Митсосъ вернулся въ лагерь, отыскалъ тѣло убитаго имъ турецкаго солдата и взялъ его пистолетъ и ружье. Затѣмъ онъ покрылъ трупъ сосновыми вѣтвями, чтобы предохранить его отъ хищныхъ звѣрей, и перекрестившись, какъ всегда дѣлаетъ грекъ передъ мертвецомъ, побѣжалъ подъ гору за своимъ отрядомъ.