-- Ты не желаешь исполнить моей просьбы,-- произнесъ громко и повелительно Ипсиланти: -- я тебѣ приказываю -- садись.
Гнѣвъ архіепископа мгновенно исчезъ, и онъ понялъ, что навсегда лишился расположенія. Конечно, князь самъ но себѣ была, ничтожество, но онъ представлялъ высшую власть въ странѣ. Всѣ планы гордаго, самолюбиваго человѣка были разомъ разсѣяны, и онъ блѣдный, убитый опустился на свое мѣсто.
-- Я чувствую,-- произнесъ Ипсиланти послѣ минутнаго молчанія:-- что не смогъ сдѣлать того добра, къ которому стремился, и что всѣ мои усилія тщетны. За исключеніемъ главнокомандующаго сенату не угодно было обращать на меня вниманіе; онъ ведетъ себя такъ, какъ будто меня вовсе не было здѣсь. Только отъ Петровія я видѣлъ уваженіе и любезность. Партія церкви въ особенности приняла на себя такой дерзкій тонъ, какого я терпѣть не хочу. Вы, господа, видѣли, какой только что примѣръ представилъ имъ архіепископъ. Я очень сожалѣю, что долженъ съ вами разстаться, но это необходимо, и уже давно я предвидѣлъ подобный исходъ. Сегодня я уѣду изъ лагеря. Засѣданіе закрыто.
Онъ поклонился всѣмъ и, обращаясь къ Петровію, прибавилъ:
-- Пойдемъ со мною, мы выйдемъ отсюда вмѣстѣ.
И, взявъ его за руку, Ипсиланти направился къ дверямъ.
Спустя полчаса, онъ выѣхалъ изъ лагеря съ небольшей свитой. Но причина его удаленія тотчасъ стала извѣстна въ Трикорфѣ, и вся армія, уважавшая его за дружбу къ Петровію и за его высокое положеніе въ могущественной гетеріи, гнѣвно возстала противъ духовенства. Произошли безпорядки и еслибъ Петровій съ другими вождями, не исключая Николая, не скрыли духовныхъ лицъ въ безопасномъ мѣстѣ, то дѣло кончилось бы кровопролитіемъ. Одинъ Германъ, отличавшійся смѣлой храбростью, отказался отъ всякой защиты, и когда одинъ майнотъ плюнулъ ему въ лице, то онъ нанесъ ему такой ударъ, что онъ грохнулся на землю. Майноты такъ уважали силу и мужество, что почтительно разступились и пропустили человѣка, котораго за минуту передъ тѣмъ хотѣли убить.
Цѣлый день волновались греки, и значительное ихъ число требовали выдачи имъ оружія, сложеннаго въ особомъ мѣстѣ, чтобъ раздѣлаться съ людьми, занимавшимися только интригами и заставившими Ипсиланти покинуть лагерь. Они были хуже измѣнниковъ, а во время войны измѣнникъ опаснѣе непріятеля. На другой день возбужденіе противъ духовенства дошло до крайности, и наконецъ всѣ начальники собрались къ Петровію и объявили, чтобъ онъ вернулъ князя, а иначе дѣло кончится смертью всѣхъ духовныхъ лицъ въ лагерѣ.
Петровій согласился лично поѣхать за Ипсиланти, такъ какъ дѣйствительно онъ боялся дурныхъ послѣдствій его удаленія изъ лагеря. Онъ догналъ его въ Леондари, близъ Мегалополиса, и отъ имени всей арміи, а также духовенства просилъ вернуться. Сначала князь не хотѣлъ согласиться, но потомъ онъ понялъ, что его возвращеніе въ гетерію при такихъ обстоятельствахъ было бы очень печально, а напротивъ водвореніе въ греческомъ лагерѣ послужило бы для него торжествомъ и доказало бы, какой онъ былъ великій дипломатъ. Поэтому въ концѣ недѣли, князь вернулся и былъ встрѣченъ съ восторгомъ всей арміей, а Германъ публично передъ нимъ извинился, что онъ поставилъ непремѣннымъ условіемъ своего возвращенія. Конечно, подобное униженіе было нестерпимо для гордаго архіепископа, а Николай ликовалъ.
Весь іюль мѣсяцъ продолжалось царствованіе неспособнаго, но честнаго Ипсиланти. Онъ сталъ еще нерѣшительнѣе прежняго, и болѣзнь воли, составлявшая главную черту его характера, проявлялась еще рѣзче прежняго. Триполи попрежнему держался, и Ахметъ-бей, хотя понималъ невозможность пробиться съ своими войсками чрезъ толпы осаждающихъ, но не думалъ о сдачѣ. У него было достаточно продовольствія на три мѣсяца, и Магометъ-Саликъ громко заявлялъ, что въ Триполи было безопаснѣе, чѣмъ во всей остальной Греціи.