-- Я пришелъ къ тебѣ, сынъ,-- сказалъ старикъ:-- потому что я старъ, и мнѣ надоѣло быть одному.
День за днемъ сидѣлъ старикъ дома и смотрѣлъ на пыльную дорогу, поджидая Ѳедору. Но она не возвращалась, и однажды вечеромъ старикъ, вернувшись въ комнату, сказалъ торжественно:
-- Я умираю и теперь не время болтать попустому. Когда вернется Ѳедора, то скажи ей, что я ее очень любилъ и ждалъ день за днемъ. А если тебѣ, Андрей, не будетъ подъ силу ей простить, то прости ее ради меня, вѣдь она была очень молода и ни въ чемъ не виновна. И ты не виноватъ, такъ что я напрасно накинулся на тебя. Но если бы я не питалъ къ тебѣ горячей любви, то и не сердился бы на тебя. Только помни, Андрей, что если ты не отомстишь туркамъ, когда настанетъ день возмездія, то я явлюсь и не дамъ тебѣ покоя. Месть!-- прибавилъ старикъ, вставая съ мѣста:-- месть всѣмъ проклятымъ изувѣрамъ. Убивай безпощадно мужчинъ, женщинъ и дѣтей. Не жалѣй никого. Ты христіанинъ, а они окаянные язычники. Месть! Месть! Месть!
Онъ тяжело опустился въ свое кресло. Голова его поникла, руки опустились, какъ плети. Спустя нѣсколько минутъ, онъ умеръ съ местью на устахъ, съ местью въ сердцѣ.
Съ того печальнаго дня отецъ Андрей сталъ вдвойнѣ ненавидѣть турокъ и мечтать о мести. Онъ желалъ одного, чтобы принять личное участіе въ очищеніи Греціи отъ нечестивыхъ мусульманъ. Но, несмотря на пламя мести, овладѣвшее его сердцемъ, онъ сдерживалъ себя и терпѣливо ждалъ, пока не наступитъ день общаго возстанія. Уже болѣе года въ сѣверной Греціи дружно работали два тайныхъ комитета, собирая деньги посредствомъ секретныхъ агентовъ и всячески разжигая пламя патріотизма. Теперь было недолго ждать: сѣть, окружавшая враговъ, быстро затягивалась, и вскорѣ долженъ былъ настать великій день освобожденія.
Но вернемся къ Митсосу. Онъ поспѣшилъ исполнить приказаніе отца: развелъ огонь, согрѣлъ воду и, отобравъ изъ корзины восемь яицъ, положилъ ихъ вариться, а самъ пошелъ набирать вишни.
Впродолженіе прошедшаго года Константинъ, отецъ Матсоса, обработывалъ вмѣстѣ съ юношей свой участокъ земли, какъ простой рабочій; два года передъ тѣмъ проѣзжавшій мимо турецкій паша, Абдулъ-Ахметъ, плѣнился климатомъ Навпліи и построилъ себѣ домъ на берегу бухты, на землѣ, принадлежавшей Константину. Онъ обѣщалъ щедро заплатить за нее, и Константинъ согласился уступить свою землю, такъ какъ хорошо зналъ, что въ противномъ случаѣ паша отниметъ ее насильно. Конечно, онъ до сихъ поръ не получилъ ни гроша, и домъ знатнаго турка мозолилъ ему глаза тѣмъ болѣе, что возвышался на мѣстѣ его стараго виноградника.
Абдулъ-Ахметь былъ губернаторомъ Аргоса и, пользуясь тѣмъ, что Навплія находилась недалеко отъ его мѣста должности, онъ поселился тутъ со своимъ гаремомъ. Въ теплые лѣтніе вечера можно было видѣть, какъ женщины этого гарема смотрѣли чрезъ высокую стѣну, которая отдѣляла ихъ садъ отъ берега. Самъ Абдулъ былъ дородный турокъ среднихъ лѣтъ, очень лѣнивый и молчаливый. Если онъ не платилъ Константину свой долгъ, то это объяснялось столько же неаккуратностью, сколько и турецкой привычкою никогда ничего не платить грекамъ.
Константинъ нѣсколько разъ спрашивалъ его о деньгахъ, но потомъ махнулъ рукой. Онъ принадлежалъ къ высшему классу земледѣльцевъ, которые были собственниками земли, обработываемой не только собственными руками, но и наемнымъ трудомъ. Итого рода люди были въ то время солью греческой земли. Подобно всѣмъ своимъ соотечественникамъ, онъ былъ трудолюбивъ и бережливъ, но въ настоящее время, лишившись своего виноградника и обязанный платить громадныя подати, онъ нашелъ нужнымъ болѣе не нанимать рабочихъ, а воздѣлывать землю самому съ сыномъ. Они работали безъ устали на оставшемся у нихъ участкѣ земли, развели новый виноградникъ и, собравъ виноградъ, приготовляли изъ него вино. Даже въ свободное время они за деньги помогали сосѣдямъ на ихъ виноградникахъ.
Но, несмотря на это, Константинъ ощущалъ перемѣну въ своемъ положеніи. Вмѣсто того, чтобы распоряжаться нанятыми рабочими, ему приходилось работать самому и не только у себя, но и на чужой землѣ; при этомъ онъ чувствовалъ всю несправедливость своего униженія, такъ какъ онъ былъ ни въ чемъ не виноватъ. Кромѣ недобросовѣстнаго поступка Абдула, его тяготили вѣчно увеличивающіеся подати и налоги. Полгода передъ тѣмъ онъ вынужденъ былъ продать хорошую лошадь, такъ какъ турки ввели новый налогъ на лошадей, и теперь у него оставались только плохая, маленькая лошаденка, старый домъ и лодка. Однако, онъ все-таки переносилъ все терпѣливо и даже удивлялъ своимъ хладнокровіемъ сосѣдей при встрѣчѣ съ ними въ кофейнѣ: въ то время, когда они ворчали и шопотомъ проклинали турокъ, Константинъ молчалъ и спокойно улыбался. Дня за два передъ началомъ нашего разсказа, одинъ изъ сосѣдей прямо спросилъ его: