-- Послушай, Константинъ, ты пострадалъ болѣе насъ всѣхъ, за исключеніемъ тѣхъ, у кого взрослыя дочери. Отчего ты все молчишь и улыбаешься? Развѣ, у тебя идутъ такъ хорошо дѣла?
Очевидно, этотъ вопросъ былъ заранѣе подготовленъ, и двое другихъ грековъ подошли къ Константину, ожидая съ нетерпѣніемъ его отвѣта.
Онъ медленно вынулъ изо рта чубукъ и хладнокровно произнесъ:
-- Нѣтъ, у меня дѣла идутъ плохо, но я умѣю держать языкъ за зубами. Впрочемъ, я вамъ скажу кое-что: Николай Видалисъ пріѣдетъ сюда черезъ три дня.
-- Ну, такъ чгожъ?
-- Николай посовѣтуетъ вамъ держать языкъ за зубами, подобно мнѣ, а, быть можетъ, онъ скажетъ вамъ и что нибудь другое. Ну, мнѣ пора домой. Доброй ночи, друзья!
И теперь, когда отецъ Андрей громко проклиналъ турокъ, Константинъ съ улыбкой сказалъ:
-- Прости, отецъ Андрей, но Николай не любитъ, когда много болтаютъ. Ты знаешь его: онъ никогда не скажетъ лишняго слова.
-- Ты правъ и не правъ,-- отвѣчалъ священникъ,-- Николай человѣкъ добросовѣстный и молчаливый, но я далъ клятву: каждый день три раза проклинать турокъ -- на разсвѣтѣ, въ полдень и при закатѣ солнца. Мнѣ все равно, что бы тамъ ни говорилъ Николай, но я буду свято исполнять свою клятву.
-- Вотъ идетъ Митсосъ, пожимая плечами: ты хоть при немъ удержись. Митсосъ, обѣдъ готовъ?