-- Это хорошо и хорошо, что ты также прибылъ сюда здравымъ и невредимымъ. Это мой сынъ Яни и твой родичъ. Яни, возьми его лошадь.
-- Благодарю,-- отвѣчалъ Митсосъ, нерѣшительно смотря на Яни:-- но я самъ отведу лошадь на конюшню, только укажите мнѣ, гдѣ она. Отецъ велѣлъ мнѣ никогда не довѣрять никому своей лошади. Въ Триполи смѣялись надо мной за это.
-- Неужели? Я никогда не смѣялся бы надъ тобой,-- замѣтилъ Петровій:-- что же ты сдѣлалъ съ насмѣшниками въ Триполи?
-- Я одного повалилъ на землю, а другіе болѣе не смѣялись.
-- Не бойся, отдай лошадь Яни, дитя мое.
Митсосъ повиновался, и они вошли въ домъ, гдѣ былъ уже накрытъ столъ; у Петровія обѣдъ былъ важнымъ дѣламъ, и оставивъ обоихъ юношей на верандѣ, онъ пошелъ на кухню посмотрѣть, чтобъ поваръ не испортилъ поросенка.
-- Надо всегда заглянуть самому,-- объяснилъ онъ возвращаясь:-- можешь себѣ представить, въ прошлый разъ этотъ дуракъ поваръ начинилъ поросенка чеснокомъ,-- какой ужасъ!
Яни засмѣялся, а Петровій прибавилъ:
-- Да, и мой сынокъ хорошъ: онъ не отличитъ куропатку отъ глухаря и закуриваетъ, не допивъ вина. Ну, ребята, за столъ. Мы потомъ наговоримся. Ну, глупая саранча, подавай,-- закричалъ онъ, отворяя дверь въ кухню.
За обѣдомъ Петровій очень мало говорилъ, придерживаясь правила, что рѣчь портить трапезу. Онъ ѣлъ тихо, смакуя каждый кусокъ, а когда подали жаренаго поросенка, то онъ принялъ серіозный, озабоченный видъ, какъ бы опасаясь, что кожа не будетъ достаточно хрустѣть.