"Всякую мысль, и важную и ничтожную, рассматривай без изменения в самом начале зарождения ее в душе".
Из монгольского сочинения "Оюн Тулькикург" -- "Ключ разума"
После жилища и пищи1 одежда составляет главную потребность человека. Отсюда понятно громадное ее значение в судьбах народа. Одежда, отличая одни племена от других, в то же время или стушевывает их этнографические особенности, или типичнее обрисовывает. Оставляя в стороне народы дикие, обходящиеся вовсе без одежды... видим, что большинство человечества носит одежду всегда и везде, более или менее сообразную с условиями климата, жизни, состояния, привычек, словом -- в уровень со своею цивилизациею. Нам кажется, что обычай одеваться, в главных основаниях, можно подразделить на два отдела и каждый из них -- на множество групп. К первому из них относится мода, так сказать, более или менее непостоянная, переходная и разнообразная в форме, материи и вообще в деталях; к второму, наоборот, -- постоянная, однообразная и никогда не изменяемая одежда. Первая приводит в движение экономическую и отчасти умственную деятельность человека, способствует производству и разделению труда, влияет на образование цен и капиталов, порождает новые отрасли производства, благоприятствует развитию свободных занятий (professions libérales) и вообще развивает народную деятельность в самых выгодных и наиболее полезных условиях, формах и размерах; между тем вторая те же двигательные силы, средства и способы держит в вековом застое... Борьба цивилизации из-за этих диаметрально противуположных начал, во всяком случае, -- борьба упорная, вековая и не обещающая полной победы, так как обычай одеваться сколько зависит от интеллектуальных, столько же и от материальных условий, уравновесить которые как между отдельными индивидуумами, так и целыми народами равно невозможно. Эта-то невозможность производит в одеждах всех наций нескончаемый ряд оттенков, более или менее резких, изучить и объяснить которые -- прямое дело науки.
Монгольское племя калмыков Большедербетского улуса в отношении одежды занимает место в одной из групп второго отдела. Смотря на их национальные костюмы, мы, так сказать, осязательнее и легче познаем причины, вследствие которых исторические судьбы этого бедного народа так сложились, что цивилизация едва приметно его коснулась, несмотря на двухвековое наше с ним сближение...
Если справедливо, как сказал один древний мудрец, "чтобы судить о человеке, нужно знать, как он обедает", -- то полагаем, нелишне знать и то, как он одевается. С этой точки зрения, описание калмыцкой одежды, как одного из важнейших этнографических элементов, быть может, приведет нас к выяснению ее влияния на социальный и экономический быт этого народа, а отсюда -- к не менее важным выводам.
Калмыки (богатые, конечно, во всем и везде составляют исключение) не одевают своих детей до 6, иногда до 8 лет. Зимою они прячутся, как сурки, в родительские шубы, кошмы и во что попало, а в остальное время бегают и резвятся без церемонии... и много, если прикрыты каким-либо лоскутом. Неудивительно потому, что, приезжая летом в калмыцкий хотон, непременно увидишь себя окруженным толпою грязно-смуглых и нагих детей.
Вид этих калмычат, загорелых донельзя, но всегда краснощеких, с узкими и черными как смоль глазами, с резко выдающимися на широком овале лица скулами, зелено-бурая степь вокруг, закопченные кибитки, вдали -- несколько длинношеих верблюдов и несколько десятков скота и овец, а вблизи -- несколько собак и редко две-три дойные кобылицы на незаметной для непривычного глаза привязи -- такова картина калмыцкого хотона, которую можно видеть не далее как в 20--30 верстах от некоторых русских селений Ставропольской губернии, пограничных с калмыцкими степями.
Калмыки, в видах соблюдения чистоты головы, детей своих стригут гладко, оставляя только спереди по краям длинные волосы, в которые вплетают гривеннички, перламутровые пуговки, иногда -- медные крестики, что и составляет единственное украшение, а с сим вместе и выражение родительской нежности к более любимым детям... Особенная любовь к ребенку выражается длинною космою волос, оставленною на его макушке... Вольные, как широкая степь, резвые, как летний ветерок, кроткие, как домашние зверьки, калмыцкие дети, привыкнув с самого рождения ко всем переменам погоды и времен года, переносят впоследствии самые сильные и резкие атмосферические влияния с удивляющим нас терпением и сносливостью. Правда, не все достигают зрелых лет и большинство детей умирает от болезней, свойственных этому возрасту, тем не менее физическое воспитание калмыцких детей в течение многих веков не изменилось ни на одну йоту. Бывает и то, что слабое физическое развитие ребенка заставит родителей еще раньше 8-летнего возраста надеть на него шаровары и рубашку, чаще одно из двух, -- но это делается слишком небрежно и недостаточно для того, чтобы могло служить доказательством предусмотрительности... или иной благоразумной цели... Калмыцкая рубашка "киилик", как мужская, так и женская, одного покроя и более похожа на кофту наших дам, чем на рубашку. Немного длиннее пояса, она делается из белого миткаля, цветного ситца или бязи, с длинными рукавами и без завязок и пуговок у воротника, который всегда бывает вообще широкий, а у женских рубашек на вершок шире. Модные щеголи начали, впрочем, носить рубашки, спереди сшитые, но старики и вообще калмыки "pure sang" все еще носят рубахи, распашные спереди, затыкая их полы за пояс.
Шаровары "шалбур" и "дотожди" шьются из нанки или другой материи, у богатых -- из сукна или канауса, широкие, но не очень длинные. Как мужчины, так и женщины закладывают их за сапоги, но первые носят и длинные шаровары, выделываемые обыкновенно из дубленой козлиной кожи, с юфтовыми от колен надставками или крагами; что весьма удобно для верховой езды и прочно. Люди молодые в торжественных случаях любят пощеголять в синих суконных шароварах с широким красным лампасом, на манер донских казачьих. Зимою пожилые калмыки надевают овчинные шаровары "ярыка". Шаровары носят вообще на очкуре.
Сапоги "госун" калмыки носят особенного манера. Особенность их заключается в том, что задники делаются мягкие, а каблуки двойные. Один каблук бывает, как и у нас, снаружи и подбит гвоздями или цельными железными подковами, а другой в середине оканчивается на высоте закаблучья. При таком устройстве нога кажется мала, хотя на самом деле она больше сапога. Говорят, будто бы калмыцкие сапоги удобнее для верховой езды, потому что при падении наездника с лошади нога его не захватывается стременем. Если бы это было так, то и другие азиатские наездники носили бы двукаблучную обувь, чего, однако ж, не видим. Вероятнее то, что "госуны" -- чисто монгольская выдумка, принята ими же за постоянную моду, и что сами калмыки признают их неудобство в ходьбе, с чем и нельзя не согласиться, потому что в таких сапогах можно ходить не иначе, как на пальцах, почти на цыпочках, но не всей ступнею. Оттого калмыцкий шаг неверный, шаткий и утомляющий, что хотя препятствует скорой походке, но придает ей степенное движение -- условие, по преимуществу любимое восточными жителями.