– Когда я спросил об этом Мабель, она сказала, что не терпит обидных недомолвок. Мандерсон был молчалив и держал ее на расстоянии. Я не знаю, с чего это началось, она только сказала мне, что не давала никакого повода для такого отношения к ней. Она гордая, Трент… Кажется, это длилось годами… Я ее единственный близкий родственник. Мать ее умерла, когда она была ребенком, а после смерти Джона Петера, до ее замужества, лет пять назад, я стал ей чем-то вроде отца. И вот неделю назад она попросила меня приехать и помочь ей. Вот почему и здесь.
Мистер Копплс отпил чая. Трент курил.
– Я думаю, вы знаете мои взгляды на экономическое и социальное положение общества, – продолжал мистер Копплс. – И, безусловно, представляете, как этот человек мог пользоваться своей финансовой силой. Стоит только вспомнить смуту на угольных копях в Пенсильвании три года назад. Это был образец бесчестия общества… В ту пору я приехал сюда и встретился с Мабель. Тогда она впервые рассказала мне о своих мучениях, об унизительных усилиях играть на людях в благополучие. Она просила у меня совета.
– Она любила его? – спросил Трент. Копплс ответил не сразу.
– Могла она еще любить его? – уточнил Трент.
– Вынужден сказать, что нет, – ответил Копплс, поигрывая чайной ложкой. Я думаю, что нет. Но не поймите эту женщину превратно, Трент. Никакая сила не заставит ее признаться в этом кому бы то ни было – даже себе самой, до тех пор, может, пока она считает себя связанной с ним. Все-таки до этой таинственной размолвки он был рассудителен и великодушен.
– Вы сказали, что она отказалась выяснять с ним отношения.
– Отказалась, – ответил Копплс. – И я знал, что совершенно бесполезно убеждать ее в чем бы то ни было, когда задето ее достоинство. Я все обдумал, взвесил и на следующий день подстерег Мандерсона, когда он проходил мимо этого отеля. Входить в его дом я не хотел. Я попросил его уделить мне несколько минут, и он вошел в калитку. Мы не общались с ним со времени их свадьбы, но он, безусловно, помнил меня. Я без всяких обиняков выложил все, во что посвятила меня Мабель. Я сказал, что не могу ни защищать, ни порицать ее: откровенность – дело родственное; она страдает, и я считаю себе вправе спросить, чем он может мотивировать свое отношение к ней.
– И как он это воспринял? – спросил Трент. Вызов, брошенный этим добрым человеком великану Мандерсону, взволновал его.
– Не очень хорошо, – грустно ответил Копплс. – Фактически – плохо. Я могу почти дословно передать вам, что он сказал, а сказал он немного: «Не встревайте, Копплс, моя жена сама о себе позаботится Я понял это по ряду причин». Он был совершенно спокоен. Знаете, говорят, что он никогда не выходил из себя. Но в глазах его был такой, я бы сказал, огонь, который наверняка привел бы в трепет любого, способного на ложь и несправедливость. Последнее его замечание, этот тон – я не в состоянии воспроизвести его – вывели меня из себя. Понимаете, Мабель дорога мне. Она была единственным ребенком, который жил в нашем… в моем доме. Более того, девочку воспитала моя жена, и любое осуждение Мабель я воспринимал как осуждение той, которой уже нет.