– Мне было трудно жить с мыслью, что кого-то угнетает моя несправедливость. Вы, очевидно, поняли по моему отношению к вам, что я пытался сделать вид, будто ничего и не было, я надеялся быть прощенным без всяких слов. Себе я этого не прощу никогда. И все же, если бы вы знали… – Он сделал паузу и очень тихо добавил:
– Примете ли вы эти мои слова как извинение? Это самое скверное, что я когда-либо совершил…
Миссис Мандерсон рассмеялась, и ему стало легче. Он любил этот смех, внезапный и радостный.
– Я бы хотела, чтобы вы тоже улыбнулись, мистер Трент. Ведь все позади, мы больше никогда не вернемся к этой теме.
– Надеюсь, что нет, – сказал с облегчением Трент. – А теперь, миссис Мандерсон, мне, пожалуй, лучше уйти. Изменить сейчас тему разговора – это все равно что после землетрясения затеять детскую игру. – Он устало поднялся.
– Вы правы, – ответила она. – Но нет, подождите. Есть еще одна сторона того же предмета, так уж давайте соберем осколки, коли разбили вазу. Пожалуйста, присядьте. – Она взяла конверт с донесением. – Я хочу поговорить об этом.
Трент вопрошающе поднял брови:
– Если вы этого хотите, у меня нет оснований отказываться. Я хотел бы узнать одну вещь.
– Слушаю вас.
– Если причина, по которой я задержал эту информацию, – заблуждение, миф, то почему вы не пустили ее в дело? Когда я начал понимать, что ошибся, я объяснил ваше молчание тем, что вы просто не в силах накинуть человеку петлю на шею, что бы он ни совершил. Я мог вполне понять это чувство. Другое объяснение, о котором я подумал, состояло в том, что вы знали нечто такое, что оправдывало или извиняло действия Марлоу. Или, думал я, вас просто охватывает страх, совершенно независимо от филантропических угрызений, быть вовлеченной в судебное дело об убийстве. Многих свидетелей в таких случаях почти силой принуждают давать показания. Им кажется, что их оскверняет тень эшафота.