-- Ну, а второе ваше неудавшееся сватовство?..
-- Оно разстроилось изъ-за случайно незапертой входной двери. Я сильно ухаживалъ за молодою вдовушкой. Это было въ высшей степени нѣжное, эѳирное созданіе. Я млѣлъ и таялъ передъ ея сиреневыми глазками, кроткою улыбкой, музыкальнымъ, напоминающимъ эолову арфу, голосомъ. Мнѣ было тогда уже 35 л., и я не прочь былъ жениться. Болѣе кроткой и милой жены я и желать не могъ. Вдовушка также, повидимому, благоволила ко мнѣ. Оставалось только сдѣлать формальное предложеніе. Съ этою цѣлью, въ одно прекрасное утро, не въ обычное время моихъ посѣщеній -- я и отправился къ своей вдовушкѣ. Хочу позвонить вижу, дверь отперта. Вхожу. Въ передней ни души... Снимаю пальто и иду въ гостинную. Въ это время до моего слуха долетаетъ чей-то громкій и какъ будто знакомый голосъ... Останавливаюсь въ недоумѣніи. Да, это голосъ моей вдовушки... Но, какъ онъ теперь рѣзко звучитъ. Куда дѣвалась его ласкающая гармонія... Голосъ все повышается... Начинаю прислушиваться и, о Боже, до меня начинаютъ долетать такія слова, которыя можно услышать развѣ только изъ устъ ломового извозчика. Далѣе -- еще того хуже... Слышу звонкій звукъ оплеухи, и изъ корридора въ гостиную стремглавъ выбѣгаетъ горничная, а за нею мой идеалъ... Но въ какомъ видѣ!.. Лице перекошено злобною судорогой, глаза горятъ, какъ у мегеры... И вдругъ она увидѣла меня... Произошло новое моментальное превращеніе на которое способны только женщины. Лицо снова приняло самое кроткое выраженіе, на губахъ появилась улыбка невинности. Я извинился за несвоевременный приходъ, просидѣлъ нѣсколько минутъ, и улизнулъ... Такъ кончились мои вторичныя матримоніальныя попытки...
-- Ну-съ, а не приведете-ли вы вамъ примѣра нравственно-воспитательнаго вліянія случайностей, какъ вы изволили ранѣе выразиться -- иронически замѣтилъ Николай Семеновичъ.
-- Разумѣется... Разумѣется... Особенно въ раннемъ дѣтствѣ, когда душа такъ нѣжна, такъ воспріимчива ко всякимъ вліяніямъ, эти не замѣтныя случайности иногда совершенно измѣняютъ характеръ и оставляютъ въ немъ глубокій слѣдъ на всю жизнь. Я отчетливо помню одинъ моментъ изъ моего далекаго дѣтства, когда мои отношенія къ родителямъ получили крутой поворотъ, сохранившійся на всегда... Дѣло вышло изъ-за одной крошечной струйки крови. Мнѣ было тогда 6 лѣтъ. Я обожалъ отца, и нельзя сказать, чтобы очень любилъ мать. Объяснялось это довольно просто. Мать, умная, серьезная женщина, была строга со мной, хотя любила ли самозабвенія. Наоборотъ, отецъ баловалъ меня чрезвычайно. Впослѣдствіи, когда я вникъ въ характеръ моихъ родителей, я понялъ, какая глубокая разница была между ними, и насколько выше стоила моя мать. Отецъ былъ человѣкъ, въ сущности, очень добрый, по въ высшей степени легкомысленный и поверхностный. Матушка страдала отъ этого не мало. Онъ не прочь былъ поухаживать на сторонѣ, шибко игралъ въ клубѣ и проигрывалъ иногда крупныя суммы; къ довершенію всего онъ былъ страшно вспыльчивъ. Въ минуты гнѣва онъ не зналъ границъ... Я его попилъ за веселыя нравъ, за то что о въ часами готовъ былъ возиться со мной, закармливалъ меня сладостями; за то, что, выигравъ въ клубѣ -- привозилъ мнѣ самыя замысловатыя игрушки. Однимъ словомъ, за все за, что дѣти дарятъ свою любовь... Иногда я замѣчалъ, что мать какъ бы ревнуетъ меня къ отцу. Но тогда я, съ злорадствомъ маленькаго злодѣя, нарочно начиналъ еще усиленнѣе ласкаться къ отцу, какъ-бы наказывая этимъ мать за ея строгое отношеніе къ моимъ шалостямъ и проступкамъ. А она, бѣдная, проводила безсонныя ночи у моей постели, поджидая возвращенія отца, заботилась о моемъ здоровья и воспитаніи. И во мнѣ одномъ была ея любовь и утѣшеніе...
Однажды утромъ я забравъ игрушки, отправился въ кабинетъ отца и расположился на преддиванномъ коврѣ -- любимомъ мѣстѣ моихъ игръ. Мать моя стояла у окна и напряженно глядѣла на улицу. Раздался громкія звонокъ и явился отецъ, возбужденный и въ нѣсколько растрепанномъ туалетѣ. Онъ, повидимому, не ночевалъ дома. Подойдя къ матери, онъ собирался ее обнять, но она довольно энергично отстранила его. )то послужило сигналомъ къ бурной сценѣ. Для меня эти семейныя сцены не были большою рѣдкостью и я къ нимъ привыкъ. Мало того -- назовите это дѣтскимъ непониманіемъ или жестокостью но онѣ меня даже интересовали какъ зрителя... Но вотъ, отецъ, все болѣе и болѣе крича, все болѣе и болѣе волнуясь, схватилъ матушку за руку и затѣмъ отбросилъ отъ себя. Я видѣлъ, какъ она ударилась о косякъ двери, и затѣмъ схватила себя за голову... По лбу ея текла тоненькая, алая струйка крови. Не знаю, что сдѣлалось со мной. Въ моей душѣ какъ-бы все перевернулось... Не помня себя отъ горя, ужаса и злобы, я бросился къ мамѣ, обхватилъ ее ручейками и разразился истерическимъ рыданіемъ... Что было дальше, я не помню. Когда я очнулся, я лежалъ на диванѣ; мать и отецъ ухаживали за мной, терли виски, давали нюхать спиртъ... Оглянувшись кругомъ, я только плотнѣе прижался къ матери и весь въ слезахъ началъ покрывать ея лицо и шею такими горячими поцѣлуями, которые она навѣрное никогда отъ меня не получала... Съ этого дня со мною произошла удивительная метаморфоза. Тоненькая струйка крови неисповѣдимыми путями заставила меня прозрѣть и воспріять душою то, что дѣтскому уму -- понять не было дано... Трогательная жалость и вмѣстѣ съ тѣмъ глубокая любовь къ матери замѣнили легкомысленное чувство обожанія, которое я ранѣе питалъ къ отцу. И это превращеніе осталось непоколебимымъ. Напрасно отецъ задаривалъ меня сладостями и пестрыми игрушками. Я принималъ это какъ должное, но оставался ему чуждымъ и далекимъ. Я не ласкался къ отцу, не тормошилъ его бороды, не прыгалъ къ нему на колѣни, а обязательный сыновній поцѣлуи мой быль холоденъ и безстрастенъ... И такъ было вплоть до смерти отца. Наоборотъ, матушка нашла во мнѣ ту любовь и счастіе, которыхъ лишила ее неудачная супружеская жизнь...
Разсказъ Никифора Ивановича привелъ общество въ нѣсколько минорное настроеніе. Зато онъ вызвалъ и нѣкоторое соревнованіе. Присутствующіе начали припоминать случайныя обстоятельства, которыя такъ или иначе вліяли на ихъ жизнь.
Блондинка бальзаковскаго возраста разсказала, какъ она много лѣтъ тому назадъ, отказала не задолго до свадьбы своему жениху за то, что на его сюртукѣ нашла нѣсколько длинныхъ волосъ рыжаго цвѣта, которые, по сличеніи съ волосами домашней гувернантки, оказались ей принадлежащими. Молчавшій до сихъ поръ тучный господинъ вспомнилъ, какъ ему пришлось выйти въ отставку благодаря тому, что пошелъ къ начальнику съ докладомъ какъ разъ въ тотъ день, когда у того особенно сильно разыгрались явленія застарѣлаго желудочнаго катарра...
Во все продолженіе этихъ разсказовъ, Николай Семеновичъ сидѣлъ молчаливо въ углу, не рѣшаясь, повидимому, опровергать жизненнаго значенія случайныхъ обстоятельствъ.
Когда воспоминаю я присутствовавшихъ были исчерпаны, Никифоръ Ивановичъ шутя замѣтилъ:
-- Ну-съ, теперь въ видѣ наказанія, долженъ разсказать что-нибудь случайное изъ своей жизни и почтеннѣйшій Николай Семеновичъ...