Марсельский поезд прибывал в 10 часов 20 минут утра.
На дебаркадере вокзала я уже нашел Дюверье, добродушного молодого человека двадцати трех лет, с голубыми глазами и небольшой белокурой бородкой. Выходя из вагона, туареги падали, один за другим, прямо к нему в объятия.
Дюверье жил среди них два года, в палатке, как свой между своими. Он представил меня главе делегации, шейху Отману, и четырем другим ее членам, великолепным рослым мужчинам, закутанным в голубые бурнусы и увешанным амулетами из красной кожи. К счастью, все они говорили на каком-то "сабире" [Особого рода волалюк, которым пользуются и евреи и туземцы на всем Востоке и, в особенности, в Алжире. Этот своеобразный язык представляет собою ргеетрое смешение арабских, французских, итальянских и испанских слов. (Прим. перев.)], -- который значительно упрощал наши сношения.
Упомяну -- исключительно для последовательности моего рассказа -- о завтраке в Тюильри и о посещении различных общественных учреждений: музеев, муниципалитета, императорской типографии. В каждом месте туареги вписывали свои имена в "золотую книгу" [В "золотой книге" Национальной типографии мне удалось, действительно, найти подписи туарегских вождей и сопровождавших их лиц: Анри Дюверье и графа Беловского. (Прим. советника Леру.)], а это отнимало у них невероятное количество времени. Чтобы дать вам об этом понятие, позвольте привести "фамилию" одного только шейха Отмана: Отман-бен-эль-Хадж-эль-Бекри-бен-зль-Хадж-эльФакки-бен-Мохамед-бен-Буйя-бенси-Ахмед-эс-Суки-бен-Мохамед.
А их было пятеро, и все их имена в этом роде.
Несмотря на всю тяжесть возложенной на меня задачи, я сохранял отличное расположение духа, так как на бульварах и повсюду мы имели колоссальный успех. В "Cafe de Paris", около половины седьмого вечера, наше пиршество начало определенно переходить в какое-то исступление. Делегаты, уже сильно подвыпившие, сжимали меня в своих объятиях, крича "Кароша Наполеон, карош Евгения, кароша Казимир, кароша руми!". Грамон-Кадерус и Вьель-Кастель уже находились в кабинете номер 8 с Анной Гримальди, из театра "Foties Dramattques", и Гортензией Шнейдер, двумя чертовски красивыми женщинами. Но пальма первенства немедленно перешла к моей дорогой Клементине, как только она показалась на пороге салона, где мы кутили... Я должен тебе описать ее туалет. На ней было, поверх юбки из голубого китайского тарлатана, белое тюлевое платье с плиссе, над которыми лежали круглые тюлевые складки. Верхняя тюлевая юбка была приподнята с обеих сторон при пoмощи двух гирлянд из зеленых листьев, переплетавшихся с розовыми вьюнками. Получалось нечто вроде круглого балдахина, позволявшего видеть тарлатановую юбку спереди и с боков. Гирлянды доходили ей до талии, а между обеими их ветвями находились банты из розового атласа с длинными лентами. Вырезной корсаж был задрапирован тюлем и охвачен небольшой пелеринкой с круглыми складками из тюля же и с кружевным воланом. Вместо прически еe черные аолосы сдерживал венок в виде короны из цветов. Два длинных жгута из зелени извивались у нее на голове, ниспадая на шею. Вместо выездной накидки, на ней было нечто вроде короткой кашемировой мантильи из голубой материи, вышитой золотом и подбитой белым атласом.
Вся эта красота и великолепие тотчас же подействовали на туарегов и, в особенности, на соседа Клементины справа-Зль-Хадж-бен-Гемаму, единоутробного брата шейха Отмана и аигенокала Хоггара. За дичью, обильно политой токайским, он был уже сильно влюблен. Когда подали компот аз мартиннкских фруктов, густо орошенный ликерами, он стал проявлять бурные игризнаки безграничной страсти. Гортензия толкала меня ногою под столом.
Грамон, пожелавший установить такое же сообщение с Андой, ошибся и направлении и вызвал иозмущенные протесты адиого из туарегов. Как бы то ни было, к тому времени, когда мы поехали в Мабильский квартал [В этом квартале Парижа происходят до сих пор веселые и доступные для всех балы, на которых публика я танцующие держат себя с полной непринужденностью. (Прим. перев.)], мы уже знали довольно точно, в какой степени наши гости чтили запрещение Магомета относительно употребления вина.
В Мабиле, пока Клементина, Гораций, Анна, Людовик и трое туарегов отплясывали, как дьявoлы, дикий галоп, шейх Отман отвел меня в сторону и с видимым волнением попросил меня от имени своего брата, шейха Ахмеда, выполнить его поручение.
На следующее утро, довольно рано, я поехал к Клементине.