Все время, пока несся этот поток, -- час, а может быть, и два,-мы сидели с Моранжем в глубоком молчании, наклонившись над лежавшим под нашими ногами фантастическим чаном и наблюдая с жадным страхом и с чувством какого-то несказанного и, вместе с тем, сладострастного ужаса, как колебался под ударами водяного тарана приютивший нас каменный выступ. И этот гигантский кошмар был так великолепен, что у нас, как мне кажется, ни на одну минуту не зарождалось желание, чтобы он, наконец, прекратился.
Но вот сверкнул луч солнца... И только тогда мы взглянули друг на друга.
Моранж протянул мне руку.
-- Благодарю вас, -- сказал он просто.
И, улыбнувшись, прибавил:
-- Захлебнуться в самом сердце Сахары было бы, право, смешно и глупо. Ваша смелость и присутствие духа избавили нас от такого нежелательного конца.
Ах!.. Почему в тот день не скатился он навсегда в поток вместе со своим верблюдом, когда тот споткнулся! Тогда не было бы того, что случилось потом... Вот мысль, которая преследует меня в часы душевной слабости. Но, как я тебе уже сказал, такое состояние продолжается недолго. Нет, нет! Я не жалею, я не могу жалеть о том, что произошло и должно было произойти...
Моранж ушел, чтобы пробраться в пещеру, откуда доносилось довольное рычанье верблюдов Бу-Джемы. Я остался один, продолжая наблюдать стремительное и беспрерывное набухание потока, в который бешено изливались бежавшие к нему с разных сторон притоки. Дождь перестал.
Солнце снова сверкало на прояснившемся небе.
Я чувствовал, с какой невероятной быстротой высыхало на мне мое платье, за минуту до того совершенно мокрое.