Графиня Маркевич быстро представила всех Антиопе. Г-н Ральф стоял за моей спиной и повторял мне имена. И чувствовалась в нем, когда он произносил эти имена, какая-то особенная, чрезвычайная гордость. Близость борьбы делала самого молчаливого человека, какого я когда-либо встречал, почти разговорчивым.
Кларк, Эмон Кеннт, Мак Диармада и вы, Мак-Донаг, и вы, Пирс, -- здесь, в этой таинственной комнате, впервые услыхал я ваши имена, вчера еще неведомые, которые завтра засверкают навсегда самой чистой славой.
Маленькие ирландки, под мелким дождем пробирающиеся по воскресеньям в свою деревенскую церковь, понесут все эти имена в своем требнике, отпечатанные рядом с именем Спасителя.
Каждый из них по очереди подходил к Антиопе, низко ей кланялся. Кое-кто из них уже раньше знал ее, все целовали у нее руку.
Графиня Маркевич взглянула на одного из них, державшегося немного поодаль, тонкого юношу с бледным лицом, застенчивого и гордого, с пылающими глазами.
-- Господин де Валера, -- сказала она, -- подойдите, представьтесь графине Кендалль.
В это мгновение дверь с шумом растворилась, ударившись о стену. На пороге стоял какой-то человек.
-- Ну, известно ли здесь, что без десяти час? -- сказал он, и в голосе его был какой-то радостный экстаз.
-- Джеймс Конноли! -- прошептал г-н Ральф.
Я знал его историю. Это он, социалистический вождь, глава Либерти Холла -- дублинской Биржи труда, еще раньше ирландских националистов организовал -- и был этим горд -- "первую гражданскую вооруженную силу на юге Бойны". Он стоял на пороге, скрестив руки, и все его лицо горело верой.