-- Теперь, кажется, хорошо.
-- Тем лучше, вы очень нас встревожили.
-- А вы, сколько времени вы здесь? Никто не знал, что с вами сталось.
-- О, только этому я обязан тем, что еще продолжаю жить. Вас принесли в этот госпиталь 29-го вечером. Я поступил сюда почти в то же время, что и вы, только вошел с черного хода, конечно. Я уже имел честь вам сказать, что это -- на время. Двойная выгода: я экономлю свои скромные капиталы и остаюсь в распоряжении своих друзей. -- И он с странной усмешкой сказал мне: -- Вы ничего о них не спрашиваете?
-- Я имел до последней среды, -- сказал я с усилием, -- сведения через барона Идзуми и полковника Гарвея.
-- Кстати, может быть, эти господа не сказали, что вы им обязаны жизнью. Я считаю справедливым сообщить вам это.
-- Они так же скромны, как и добры, -- прошептал я.
-- И очень храбры, господин профессор. Я могу вам рассказать, как все это произошло. Когда злополучный снаряд попал в дом, почти в ту самую комнату, где только что была подписана капитуляция, -- все остались почти совершенно невредимы, кроме вас, господин профессор. Вас отшвырнуло к стене, затылок у вас, по-видимому, слабый, и вы лежали без чувств. Вы, конечно, сами понимаете, не такой это был момент, чтобы заняться вами. Те мужчины и женщины, господин профессор, которые бы особенно хотели сделать это, сами бы тут же арестованы нашими добрыми британскими друзьями.
-- Я знаю, в этот момент вмешались Идзуми и Гарвей.
-- Со своими документами в руках, господин профессор, они подняли чертовский шум; в то самое время, когда профессора Генриксена солдаты подняли на ноги прикладами, они не только не тронули вас, но, ошеломленные ругательствами американца и японца, очень любезно перенесли вас в более спокойное место; полковник гремел впереди вас, барон Идзуми бушевал позади... Я дальше не видел, так как предпочел уклониться от объяснений, которые были вправе от меня потребовать верные войска его величества Георга V.