Танцевал он ужасно, этот красный гусар; для него это была сущая пытка; он стал извиняться. Я ничего не ответила; когда кончили танцевать, я даже его не поблагодарила. Он снова сел позади императрицы и стал протирать свое пенсне; вид у него был до того несчастный, что даже камень разжалобился бы.
На следующий день мне сказали, что через два дня будет охота на лисиц. Как я была себе самой благодарна, что мы привезли Тараса Бульбу, этого злого степного конька.
Я пошла взглянуть на него в казармы, где стояли наши казаки. Он вел себя до того несносно, что его заперли в особую конюшню, где он, лягаясь и брыкаясь, сломал копытами чуть ли не полдвери.
Увидев меня, он радостно заржал и жадно съел принесенный мною сахар.
-- Детка моя, -- сказала я, запустив руку в его длинную косматую гриву, -- мы в грязь лицом не ударим, мы всех оставим позади; что, не правда?
Он сумел мне показать, что он меня понял. Я вышла и отправилась к себе примерять амазонку.
У себя я застала папа. Вид у него был торжественный и важный. Это всегда означало что-нибудь неприятное, в этих случаях я всегда боялась сюрпризов.
Я заметила, что папа все мялся, не зная, с чего начать, и я насторожилась.
-- Нельзя ли поскорее, -- сказала я ему, -- мне нужно одеваться.
-- Дочь моя, я должен серьезно с тобой поговорить.