-- Не понимаю, -- сказала я, вся кипя негодованием, -- как может прийти в голову ездить на этаких чудовищно высоких лошадях.
Пострадавший посмотрел на меня все тем же молившим о прощении взглядом; это, наконец, стало меня раздражать.
-- Тарас Бульба, -- позвала я.
Степнячок подошел, но неохотно. Он подозрительно косился: ему что-то это не нравилось.
Рудольф Лаутенбургский не мог удержаться, чтобы не скрыть своего испуга.
-- Вы хотите посадить меня на этого коня? Я предпочитаю остаться здесь.
-- Ни за что, -- ответила я, топнув ногой. -- Тарас Бульба смирен, как ягненок. Держитесь хорошо.
И тяжел же был этот немец! Тем не менее мне все-таки удалось поднять его с земли и крепко привязать к седлу поводьями.
А я села на мастодонта.
Вы понимаете, какой идиоткой называла я себя на обратном пути: мне только удалось сделать предметом сострадания человека, которого я хотела ненавидеть. И затем этот изумленный взгляд моего Тараса Бульбы. Достаточно было причин, чтобы я вышла из себя.