Прошло, может быть, около недели, и я получила письмо от императрицы. Она называла меня в нем, разумеется, "дорогое дитя", осыпала меня самыми ласковыми любезностями, но приглашение явиться в Берлин, заключавшееся в этом письме, было, несомненно, приказанием...
Я повиновалась ему, как ты легко можешь себе представить, не столько из кротости, сколько из желания удостовериться в том, что затевает по отношению ко мне двор.
Я взяла с собою Мелузину и Гагена. Императрица приняла меня со смущенным видом, который я предвидела и который отразился на ее объяснениях. Стоит ли передавать тебе их?
L'amour ne regie pas le sort d'une princesse.
La gloire d'obeir est tout ce qu'on lui laisse.
Любовь! Повиновение! К чему мне было толковать ей, что рассуждения ее неправильны, что я никогда никого не любила и что уж во всяком случае не для того, чтобы повиноваться, вышла я в первый раз замуж. Бедный Рудольф уже не мог подтвердить нашего частного тайного договора, освобождавшего меня как раз от этих двух вещей. Да и к чему было спорить с доброй женщиной, повторявшей затверженный урок?
Я слушала ее, стиснув зубы и не произнося ни слова. Когда она кончила, в достаточной мере запутавшись, я спросила:
-- Позволено ли мне будет спросить ваше величество, на какое число назначена моя свадьба с герцогом Фридрихом-Августом?
Она стала возражать, утверждая, что кайзер вовсе не имеет намерения торопить события, что число еще не установлено.
-- Установлен только принцип, -- сказала я. Она не ответила.